Ярослав Барсуков – Башня из грязи и веток (страница 59)
Нахлынули волны, смывшие пляж в ничто. Лампа на стене зашипела, и мистер Франк вспомнил, как часто Кэтрин ставила чайник на плиту и забывала о нём, так что тот плавился.
– Мне нужно записать ваши предпочтения. Цвет волос? – сказал андроид.
– Брюнетки. – Комната словно съёжилась вокруг мистера Франка, приблизив к нему стены и андроида.
Он заходит в спальню, где она сидит у ночного столика и расчёсывает волосы. «Как прошёл твой день?» – спрашивает она. «Хорошо. Как твой?» Она продолжает причёсываться, и каштановая волна падает ей на плечи.
«Пришло письмо из агентства; хочешь, откроем его вместе?» У Кэтрин нежная кожа, нежные руки. Он ничего не говорит, а она берёт конверт со стола и отрывает край.
– Цвет глаз, мистер Франк?
Она достаёт что-то из конверта – фотографию, – смотрит на неё секунду и улыбается. «У него глаза как у меня, тебе не кажется?» Он подходит к ней. Фотография мальчишки с бронзовыми щеками, печальным взглядом и глазами…
– Серые. У неё были серые глаза.
Андроид подался вперёд:
– Под «ней» вы подразумеваете свою будущую супругу?
– Супругу? – спросил мистер Франк. – Да, конечно. Супругу.
Она хотела дом, полный детей. «Но он же не будет моей плотью и кровью», – говорит он. Она качает головой: «Этот малыш тоже хочет, чтобы у него был дом. Они все очень хотят дом, маму и папу». «Он – не моя ответственность, а чья-то ещё, он не мой, чей-то, чей-то… Отдай мне эту фотографию».
«Я должен был согласиться на усыновление», – подумал мистер Франк и сказал:
– Почему я не сказал «да»?
Два мерцающих огонька моргнули во тьме.
– В ответ на один из моих вопросов?
– Нет… Простите.
– Какую музыку должна предпочитать ваша будущая супруга?
Комната сжалась ещё больше. «Нет, – подумал мистер Франк, – только не это воспоминание, только не оно».
Он принёс ей в больницу запись скрипичного концерта, и она улыбнулась ему из складок морщин, которые на её лице прорезала болезнь. Рак отнимал её у мистера Франка постепенно, по чуть-чуть, в течение года.
На краю прикроватного столика лежал недоеденный круассан.
– Где фотография того мальчика с грустными глазами, которого мы хотели усыновить? – спросила она.
– Я не смог её найти, не смог; наверное, выбросил её в мусорку с остальными бумагами, – сказал он. – Мне так жаль.
– Мистер Франк? Вы со мной разговариваете?
«Срок годности, – подумал мистер Франк. – Он есть у андроида, есть и у меня. Людям нужно быть нежнее друг с другом прежде, чем они умрут, прежде, чем превратятся в грязь и пыль».
Что-то прямоугольное в его нагрудном кармане прижалось к сердцу.
– Мне следовало согласиться на усыновление. Я помню, как кричал, – сказал он. – И я даже не смог принести ей фотографию… – Он полез в карман, и его пальцы наткнулись на плотный кусок бумаги, гладкий на ощупь. Он вынул фотографию и уставился на неё. – Она была в этой рубашке. Всё время была здесь.
– Должна ли она любить шумные компании? Какую музыку должна предпочитать? Важно ли вам её чувство юмора? Музыка? Музыка? – голос андроида полился со всех сторон, выдавливая из кабинета воздух, словно из огромного лёгкого.
– В этой рубашке, всё это время. И я не смог её найти. – Стены дрогнули перед глазами мистера Франка, и он ощутил себя, как когда-то в детстве, словно только пробудился от ночного кошмара. Всё – стол, стулья, андроид – сворачивалось вокруг него; что-то огромное пожирало что-то маленькое.
– Ваша будущая супруга должна любить шумные компании?
– Пожалуйста, – сказал мистер Франк, – остановитесь. Я не хочу вспоминать. Я не…
– Она должна любить музыку?
Светящиеся глаза подплывали всё ближе. «Я должен заставить его замолчать. Если он не замолчит, я умру».
Он встал, пошатываясь, потянулся вперёд, схватил андроида за голову и впечатал её в стол. К удивлению мистера Франка, сопротивления практически не было, он словно держал в руках пластиковую куклу.
Андроид продолжал повторять:
– Музыку? Музыку? – И мистер Франк снова и снова выполнял одно и то же движение, пока сам не перестал разбирать, кто из них человек, а кто – машина.
На этот раз стол перед мистером Франком был белым, стерильно чистым, без единой царапинки. Дверь распахнулась, и в комнату вошёл мужчина с козлиной бородкой и пухлой папкой под мышкой.
– Мистер Франк, я ваш адвокат, – сказал он, опускаясь на стул. Папка со стуком легла на стол.
– Натворили вы дел в том центре, да? – Мужчина с козлиной бородкой улыбнулся краешком рта. – Позвольте спросить, зачем вы это сделали?
– Моя жена умерла два месяца назад.
– О, это хорошо, просто идеально. – Мужчина похлопал по папке. – Это значит, что мы можем заявить о временном помутнении рассудка. И такие личные подробности – присяжные их всегда любят. Но, мистер Франк, – он подался вперёд, – чтобы склонить их на вашу сторону, мне нужно знать больше. Вы гей, натурал или бисексуал?
Мистер Франк крепко зажмурился.
– Вы были близки со своей женой?
О памяти лишь слух
На жаре, казалось, потела даже бумага. Пальцы доктора Старцева оставляли влажные следы на страницах открытой записной книжки, на цифре тридцать. Тридцать минут, чтобы попытаться убедить людей, которые вот-вот войдут в его кабинет, не совершать непоправимое.
Он всегда надеялся на тридцать, но, когда дверь в вестибюль открылась и по ламинату решительным остинато застучали шаги, он поправил себя: не больше двадцати.
Затем раздался мужской голос с лающими «а» и раскатистыми «р», и у Старцева осталось лишь пятнадцать минут.
Сквозь нарастающую головную боль он представил себе, как господин Туркин отвечает администратору: «Я пришёл, чтобы заменить своего сына».
Что-то с грохотом прокатилось по улице, и шум заставил его осознать, что его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак. «Да что с тобой не так, старина, успокойся, они ещё даже не вошли».
Волнение лишь навредит ребёнку.
Господин Туркин, конечно же, не скажет «заменить» – люди вроде него никогда не разделяли взгляды Старцева на подсадку характера. Люди, ездящие на импортных «Бентли» и потягивающие «Бакарди» в полдень в залитых солнцем барах, маркетологи и кредиторы жизни. Скорее всего, господин Туркин понимал процедуру так, как она описывалась в рекламе в глянцевых журналах. Он сказал бы «улучшить».
Дверь в кабинет распахнулась, отбросив тень на полку, где под стеклом стояли бабочки: крылья, как мазки кисти, таявшие на летней жаре. Старцев начал собирать коллекцию в третьем классе; он больше не знал, зачем, но сейчас, когда кусочки июльского солнца снова скользнули в похожие на картины рамки, в нём что-то шевельнулось, и в голову пришла глупая мысль: может быть, если он спасёт мальчика, то сможет вспомнить.
– Здравствуйте, доктор.
– Доброе утро, господин Туркин, госпожа Туркина. Коля. Пожалуйста, входите, присаживайтесь.
Они подошли и заняли свои места, как фигуры на призрачной шахматной доске. Отец больше походил на хипстера, чем на олигарха: в узких брюках, дизайнерской рубашке и кроссовках, надетых как будто наугад. Мать в чёрно-белом платье в горошек и сын – невысокая фигурка между ними, державшая в руках игрушечного динозавра.
Мальчик. Коля. Пальцы Старцева снова сжались, и он заставил себя сосредоточиться, пытаясь вспомнить все причины, по которым родители приняли это решение: «Слишком пухлый, слишком вялый для своего возраста, всё время смотрит в пол». По телефону господин Туркин описал своего сына одним словом: «Тормоз».
– Мне кажется, я где-то вас раньше видела, доктор, – жена Туркина опустилась в кресло. – Может быть, по телевизору?
В этот момент Старцев почувствовал себя старым, вышедшим из моды мобильником.
– Дорогая, пожалуйста.
Туркин остался стоять – и Коля, украдкой взглянув на отца, тоже.
– Я повторю свой вчерашний вопрос: мне хотелось бы знать, зачем нас сюда вызвали после всех проверок. Мой сын прошёл и психологическое, и физиологическое обследования.
– Речь пойдёт не о проверках, – сказал Старцев, и внутренне поморщился от собственных слов. – Нам необходимо провести оценку вас как семьи.
– Наш психолог уже это сделал – иначе как бы мы получили направление в эту клинику?
– Мы проводим случайные проверки, чтобы поддерживать качество работы практикующих психологов на должном уровне.