Ярослав Барсуков – Башня из грязи и веток (страница 33)
– Вы рассказали ей историю о Башне-близнеце? – спросил Шэй.
– Это не история. Это нечто, нечто реальное и ужасающее. – Она, казалось, погрузилась в раздумья. – Она была исключительным ребёнком. Такой талантливой. Я всё не теряла надежды, что она когда-нибудь всерьёз возьмётся за живопись.
– Она говорила, что иногда пишет.
– Да, – как будто солнечный свет мазнул по лицу женщины, и боль заставила Шэя сжаться внутри: в тот момент она была старшей версией своей дочери. – Да. Она писала прекрасные картины. Пожалуйста, вы должны как-нибудь зайти, я покажу вам её работы. Лена сама… – Она прервалась и поджала губы.
Неожиданно даже для самого себя, как преступник, до этого замалчивавший признание, Шэй сказал:
– Мне она тоже была небезразлична.
Женщина не ответила. Она кивнула, не то его словам, не то собственным мыслям. Затем остановилась и сунула руку в карман.
– Она просила кое-что вам передать. «Ты поймёшь, когда», – я только сейчас поняла, что она имела в виду.
Шэй взял у неё декоративный ключ и повертел его в пальцах.
– Что он открывает?
– Я не… Я думаю, что он от её покоев в замке.
– Спасибо вам.
– Я была бы вам благодарна… – сказала она. – Я буду благодарна, если вы принесёте мне что-нибудь из её вещей.
Кольцо ключа было выполнено в виде пары рук, сложенных в форме сердца; шейка, соединявшая его с бородкой, была такой тонкой, что Шэй помедлил, прежде чем вставить ключ в замок, боясь сломать нечто прекрасное и хрупкое.
Затем он вспомнил, что уже это сделал.
В замочной скважине раздался щелчок.
«Дракири не впускают в дом чужаков, – вспомнил он. – У нас нет записей о том, откуда мы, мы знаем лишь, что прибыли из иного места, и впустить кого-то под свою крышу – значит поделиться этой уязвимостью».
Окна были витражами с рисунком облаков и колосьев пшеницы; оранжевые ромбики тут и там пропускали лучи солнца: осень поверх осени. Плавные карнизы над окнами зеркально отражали арки, опиравшиеся на спиральные колонны, создавая что-то похожее на вестибюль. За ними портьеры, тоже оранжевые, трепетали у стен подобно крылышкам насекомого.
Письменный стол на тонких ножках был вскрыт, как и винный шкафчик; ящики валялись на полу, половина была разбита в щепки – кто-то уже побывал здесь, либо люди герцога, либо Эйдана.
Добрались ли они до того, что она оставила ему? Шэй присел и одну за другой поднял валявшиеся на полу вещи. Брошь. Муфту.
Бумаги.
Предложения, написанные размашистым, воздушным почерком, были не на языке дракири. Он пролистал несколько страниц и, похоже, нашёл начало: «Я пишу не на родном языке, потому что это дневник об иной жизни, о жизни среди других людей».
Страницы были пронумерованы, и в лучах заходящего солнца сквозь оранжевые ромбики на окнах он ползал по полу, стараясь сложить воедино остатки её мыслей.
«Герцог…»
«Башня…»
«Патрик, Бриэль и остальные…»
«Праздник, который я любила с самого детства…»
«Башня».
Рядом с одним из параграфов находился простенький набросок его лица, а под ним – экскиз пяти приземистых фигурок, забавные шапочки, улыбки в потайном саду, щебет и голоса со второго этажа дома, которого у неё никогда не было.
Шэй застыл. Затем медленно сложил страницы пополам. Провёл пальцем по сгибу, чувствуя, как крошатся бумажные ворсинки. Убрал дневник в карман.
Что-то закипело у него в лёгких, упёрлось в горло в поисках выхода.
Он поднял ближайший ящик и швырнул его в стену. Ещё один. И ещё, каждый с всё большей силой, наконец срываясь на крик, будучи не в состоянии ни причинить себе ещё больше боли, ни унять её.
Он опёрся руками о стол и согнулся пополам.
«Гордое, заблудшее дитя, – подумал он. – Я назвал её гордым, заблудшим ребёнком».
Через некоторое время чувства вернулись: запах деревянных щепок, привкус пыли с портьер. Голова была тяжёлой, как при простуде.
«Вот и всё». Почему-то не на похоронах, а лишь сейчас, прочитав её мысли, он осознал – по-настоящему осознал – что никогда больше её не увидит.
– Что ты хотела, чтобы я нашёл, Лена? Дневник?
Его взгляд упал на дверь в соседнюю комнату.
Видимо, именно там – в спальне – она занималась живописью. В углу раскорячился мольберт, чистые листы бумаги и карандаши были разбросаны в изящном беспорядке. Наброски занимали каждый дюйм стен…
«Секунду, не наброски. Набросок. Они все одинаковые».
Точнее, все они изображали одно и то же место: поляну, где он и Лена охотились и упустили оленя.
«Так исчез ли тот олень на самом деле?» – подумал Шэй.
«Я что-то видела. Вспышку. Разноцветную», – сказала она.
Он сорвал один из рисунков со стены и уставился на него.
В щели между дверью и косяком возникло лицо Бриэль.
– Что-то случилось, Шэй?
– Я могу войти?
– Я весь день провела на вершине башни. Устанавливала устройства.
– Можешь меня впустить?
– Я готовлюсь ко сну.
– Это важно.
– А когда-то бывает иначе? – Она отошла в сторону. – Ладно. Но тебе придётся простить мне некоторый беспорядок.
Его не волновали вещи, лежавшие на спинке дивана, и круги от чашек на столе, но вот всё остальное, обыденное, после её покоев казалось серым и чужим. Льняные занавески, карнизы и лепнина – всё, что он уже тысячу раз видел.
– Помнишь, два дня назад я рассказывал тебе о Башне-близнеце? – спросил он.
– Да, ты сказал, что это суеверие дракири или что-то в этом духе.
– А что, если это не так?
– Ммм?
– Их технологии на столетия опережают наши.
Бриэль взяла чашку со стола – с чаем или кофе.
– Это не значит, что они не… – Она осеклась.
– Что они не что? Не люди? Если ты и правда так думаешь, выйди на улицу и найми дрикшу.
– Это не значит, что они не могут поддаваться иррациональным страхам так же, как и мы.
– Да, но дело в том, что мы не сможем отличить одно от другого. Мы – дети, играющие на пляже. Мы не сможем отличить их иррациональный страх от оправданного беспокойства.
– Так ты теперь веришь в эту ерунду-близнеца? – сказала Бриэль.
– Нет. Может быть. Я не знаю. – Он подошёл к окну и посмотрел наружу, на башню, на палец, подталкивавший лиловую корону к холодной синеве: устройства были уже активированы. – Послушай, Лена и я ездили на охоту как раз после того, как герцог приказал убрать «тюльпаны»…