Ярослав Астахов – Тати. Повести и рассказы (страница 2)

Костя был уверен в коварстве потолка и однако про аномальное поведение его никому не рассказывал. Даже и родной матери, несмотря на то, что вот она-то бы могла и понять. Хоть и не была исследователем таким, как Костя, но доводилось и ей изредка наблюдать явления, другими полагаемые несуществующими.

Урывками, невзначай, краем глаза. Но все-таки она видела и посему ее отпрыску интересно было общество матери несмотря на разницу в возрасте и отсутствие общих тем.

Опасность

(потолок)

тяготила Костю, но не особенно. Он подходил философски. Ведь от подобного не уйти: за любой квартирой – где бы и какой ни была – водятся грешки в этом роде. Всякое жилище есть хищник… но ограниченные, естественно, это не замечают.

Потому как они не видят.

А если ты увидишь и скажешь им, желая предостеречь, – они не верят, они ругаются и они смеются!

Хотя могли бы вот иногда задуматься: ведь нет-нет, а и промелькивает в печати сообщение типа «обнаружен убитым в запертой изнутри комнате».

Возможно, кое-кто и задумывается

(и делается бомжом)

Когда-нибудь, думал Костя, потолок достанет его. И кто-то обнаружит «веселенькую» картинку; следователи начнут гадать: и с чего бы – весь потолок залит кровью, а стены от нее, гляди, почти чистые?

Но только это не повод менять квартиру или вообще отказываться от крыши над головой, считал Костя. На новом месте может поджидать и похуже что… Да ведь и вообще нет по сути никакой разницы! Видящий так или иначе не живет долго, это известно всем: средняя продолжительность жизни исследователя гораздо меньше, чем у людей ограниченных.

Течение философской меланхолии прервал звонок в дверь. Защелкал мелким соловушкой… Костя б убил звонок! Он видел образ его души: жестяная птичка, заклепанная и размалеванная. Она закидывает головку и булькает, а под хвостом ее медленно поворачивается блестящий ключик.

Приличные люди вообще приходят не через дверь, вывел закономерность Костя. Но признавал исключения из этого правила: например, мама. Она использовала всегда дверь, и тем не менее неприличной считать ее не было оснований. Или вот хотя бы жена (законная или только гражданская, Костя уже не помнил). Анечка появлялась, в большинстве случаев, именно через дверной проем, но едва ли можно было ее причесть к неприличным людям.

Впрочем, в последнее время на этот счет у Кости возникали сомнения.

(сука!)

Соловушка пел вовсю…

Необходимо было срочно вставать и совершать вошедшие в канон действия. А этого – совершать действия – Костя терпеть не мог!

(по крайней мере, когда пребывал не под…)

Однако заставлял себя действовать. И очень гордился тем, что имеется у него, в отличие от абсолютного большинства исследователей, достаточная для этого сила воли.

Костя помнил канон по пунктам, хоть ночью ты его разбуди!

Первое. Смахнуть со стола все на пол. И, смахивая, Костя уколол руку, сильно, об иглу шприца. И глухо выругался. Сам виноват, конечно, смотреть бы надо, что делаешь, да некогда тут смотреть!

Второе. Комнату обежать взглядом. Нет ли еще чего где из горячих предметов? Ага, на подоконнике столовая ложка, железная, почернела вся… для понимающего достаточно – тоже на пол!

А соловей рассыпается… Ах ты соловей, соловей-разбойник! Приходится петь и Косте, а именно – кричать надрывно в ответ: «Открываю! сейчас иду!»

Третье, наконец. Госпожа ты матушка моя темная комната… Пошире отворить в нее дверь, и веничком, заранее припасенным, с полу все в нее замести.

(замести следы)

Дверь же ту закрыть плотно и шпингалет задвинуть. Чего уж проще!

Вот именно. Все тут проще простого. Но… С некоторого времени Костя стал… побаиваться своей темной комнаты.

И даже до предательской дрожи в пальцах!

И вроде как посильней аж, нежели потолка.

А началось это с примечательного случая одного. Отщелкнул тогда исследователь шпингалет и – веник выпал из ослабевших рук! В темной… в затхлом пространстве, где только застоявшийся мрак, и больше не было никогда ничего, а только что-то подчас шуршало… там, посреди всевозможного мелкого мусора, копившегося годами

(столетиями?)

сидел ЭТОТ.

Иначе не назовешь.

Потому что и не понятно даже, кто или что.

Какой-то неясный зверь, или невероятно уродливый – выжатый? – человеческий новорожденный младенец. Мумия ли младенца? А может и вообще – предмет, который никогда и не был живым? Попробуй в темноте различи! Но вот одно-то Костя знал точно: Этот, которого он там увидел… он на Костю смотрел. Недвижный. И будто соткан весь из тусклого блеска. Едва намеченный…

Костя отшатнулся тогда и моментально захлопнул дверь. И застегнул шпингалет – кажется, и не соображая даже, что делает. Так пальцы сами собой отдергиваются от раскаленной сковороды.

Потом он попытался успокоить себя. Ничего! Наверное, Этот из транзитных гостей – из тех, которые появятся один раз, а потом поминай как звали.

Вот было же ведь однажды… Отправился для чего-то на кухню, включает свет – все узенькое пространство между плитой и буфетом занимает петушиная голова, огромная…

Горячий ветер из ее клюва… такой, что от него шевелятся волосы.

И дернулась эта голова от яркого того света; и гребнем, вялым, иссиня-красным – мазнула по закопченному потолку.

А Костя весь вжался в стену, глаза зажмурил…

Потом открыл – ничего. И только белеют полосы, какие гребень этот чудовищный в копоти потолка оставил…

Так вот, ведь больше не приходил петух! Никогда. А значит и не до Кости явился он, а так – гость транзитный.

Да, уговаривал тогда себя Константин, уговаривал – а все же не удалось ему обрести покой. Потому что чутье у него имелось: угадывал, какие из пришельцев больше никогда не придут, а какие останутся, обживутся. И подсказало ему тогда сразу же чутье это: нет! ЭТОТ не из транзитных… И так и вышло!

С тех пор – как только ни откроет Костя дверь в темную, сразу видит: в глубине сидит Этот. И смотрит на него, неподвижный…

Эх, досками б ее позабить, комнату! Толстенными да крест-накрест!!

Да только ведь горячий-то мусор, ничего не поделаешь, прятать надо! И прятать оперативно. И темная – единственное имеющееся к тому средство.

И вот постепенно Костя… привык. Старался заметать быстро, не взглядывая в глаза Этому. А только замечал краем глаза, что Этот, кажется, понемногу… растет

(растение?)

неподвижный…

Не может быть, – скажут некоторые. Чтобы к такому-то – да привыкнуть?!

Но некто мудрый сказал, а Костя это высказывание слышал от какого-то умника: человек – единственное животное, которое привыкает и к тому даже, что НЕ МОЖЕТ ПРИВЫКНУТЬ.

(а что же – ведь жить-то надо!)

Итак… Шпингалет – дверь – глаза строго в пол. И веником быстро-быстро… Вот так. Дверь, шпингалет и – уфф!.. все. Теперь не грех и открыть. «Иду! Да иду я, на …!» Соловушка…

Как выяснилось, на этот раз ритуальных действий можно было не совершать. Ведь навестили свои. Пришел Жора, давняя Костина любовь… и Костина ненависть.

До настоящей жизни Костя только читал в романах про «любовь-ненависть». И не верил. Как и большинство думающих людей, впрочем. Конечно, противоположности как-то вот и взаимопроникают, не только борются. Однако не предельные же! Не может быть Бог и дьяволом. И стоило бы человечеству все же признаться в том, что любовь, которая оборачивается ненавистью, не есть любовь. (Сказывают, оборотень может перекинуться волком. Но ведь про оборотня и не говорят, что он человек! В какой бы фазе ни находился. Чего же ради тогда мы называем страсти – любовью?)

Но это были доводы разума.

А если боги делают человека видящим

(исследователем)

они отнимают разум.

Так – или что-то подобное – говорили древние.

Поэтому Костя не страдал от логических дискомфортов, испытывая к Жоре то самое противоречивое чувство.

И половину этого чувства с ним разделяла Анечка, и не трудно догадаться – какую.

По поводу же оставшейся половины Анна и Константин резко расходились во мнениях, и потому ссорились. И это стало их обычным занятием, и так длилось, покуда Анечка не ушла от Кости.