Яр Кремень – Кровать. Цикл «Вещи помнят» (страница 2)
— Бытие определяет сознание, — шептал он. — Или наоборот? Нет, наоборот быть не может... А если может? Если мы сами творим свою реальность?
Кровать слушала этот шёпот. Чувствовала, как он напряжён, как сжимаются кулаки под одеялом. Иногда он плакал. Тихо, почти беззвучно, уткнувшись в подушку. Тогда кровать чувствовала влагу — слёзы впитывались в наволочку, просачивались в подушку, оставляли соль. Матрас темнел в том месте, куда он прижимался лицом.
Она не понимала, о чём он плачет. О доме? О матери, которая осталась одна в деревенской избе? О девушке, которая ждёт в соседнем селе и пишет длинные письма? Или просто от усталости, от непомерной тяжести знаний, которые пытался в себя вместить? Может, от одиночества среди чужих стен, среди чужих людей, которые не понимают его философии?
Однажды он заговорил с кроватью. Не вслух, а мысленно. Но кровать чувствовала — он обращался к ней, как к живому существу. Она ощущала направленность его мыслей, тепло его внимания.
— Ты единственная, кто меня слушает, — прошептал он. — Никто не знает, как мне тяжело. А ты знаешь. Ты чувствуешь. Ты не перебиваешь, не споришь, не учишь жить. Ты просто есть. И это... это много.
Кровать чувствовала. И молчала. Она была создана не для разговоров, а для молчаливого присутствия. Для того чтобы принимать тяжесть тел и тяжесть душ.
Иногда к нему приходили. Однокурсники, такие же тощие, в очках, с книгами под мышкой. Они сидели на краю кровати, спорили о Канте, курили в форточку. Кровать чувствовала их вес — лёгкий, почти невесомый. Запах табака смешивался с запахом книжной пыли и пота.
— Ты слишком глубоко копаешь, — говорили ему. — Жить проще надо.
— Не могу, — отвечал он. — Я должен понять.
Они уходили. Он оставался один. Садился на кровать, обхватив голову руками. Кровать чувствовала, как он раскачивается вперёд-назад, как стонет тихо, почти неслышно.
Через год он уехал. Забрал свои книги, свой свитер, свою тоску. В последний день долго сидел на кровати, гладил рукой матрас.
— Спасибо, — сказал он. — Ты была хорошей.
Кровать осталась с вмятиной, с запахом книг и табака, с памятью о шёпоте. И о слезах.
1985. Гена Корольков (молодой)
Зима. Мороз разрисовал окна узорами — причудливыми ветвями, перьями, звёздами. Батареи грели еле-еле, в комнате было холодно, изо рта шёл пар. Новый жилец въехал вечером, быстро, почти бегом. Гена Корольков — студент инженерного факультета, двадцать лет, худой, нервный, с вечно взъерошенными волосами и затравленным взглядом. Он бросил сумку на пол, сел на кровать, уставился в стену.
Кровать сразу почувствовала его напряжение. Оно было другим, не таким, как у первого или второго. Не тоска, не усталость от знаний, а что-то другое — внутренняя дрожь, готовность к бою, звериное напряжение. Гена сжимал зубы так, что желваки ходили под кожей. Пальцы нервно теребили край одеяла.
Перед экзаменом. Сопромат. Говорили, самый страшный преподаватель на курсе — старый профессор, который заваливал половину потока. Гена готовился неделями, но всё равно боялся. Книги лежали стопкой на тумбочке — толстые, в потёртых обложках, заложенные бумажками.
Он лежал на кровати и бормотал формулы. Шёпот был быстрым, нервным, как пулемётная очередь.
— Момент инерции, — шептал он. — Момент инерции равен... нет, не так. Сопротивление материалов... изгиб... напряжение... предел текучести... модуль Юнга...
Кровать скрипела в такт его бормотанию. Не потому что хотела, просто пружины отзывались на вибрацию его тела. Он дёргался, ворочался, вскакивал, садился, снова ложился. Учебник лежал рядом, на подушке. Гена то открывал его, то захлопывал, то комкал страницы, то разглаживал.
В час ночи он вскочил, подошёл к окну. Дышал на стекло, рисовал пальцем какие-то формулы. Потом растирал их, рисовал снова. Кровать чувствовала его дыхание — частое, неровное. Холод шёл от окна, но Гена, кажется, не замечал.
В два часа он снова лёг. Но не заснул. Лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Кровать чувствовала, как бьётся его сердце — часто, тревожно. Как мышцы сводит судорогой.
— Я сдам, — сказал он вдруг громко. — Я должен сдать. Иначе всё... всё пропало.
Кровать не знала, что именно пропало, но чувствовала — для него это вопрос жизни и смерти. Стипендия? Отчисление? Возвращение домой, где его не ждут? Она не знала, но чувствовала отчаяние.
В три часа ночи он затих. Но не заснул — просто лежал, уставившись в потолок. Кровать чувствовала, как мысли продолжают метаться, как мозг работает на пределе. Потом он повернулся на бок, свернулся калачиком, как ребёнок. И вдруг заплакал. Тихо, сдавленно, уткнувшись в подушку.
Кровать чувствовала влагу, соль, вибрацию всхлипов. Пружины отзывались тихим скрипом — почти жалобным. Она хотела бы утешить, обнять, согреть, но не могла. Только лежать, принимать его слёзы, его страх, его отчаяние.
Под утро он всё-таки задремал. Час, не больше. Спал беспокойно, дёргался, что-то бормотал. Кровать боялась пошевелиться, чтобы не разбудить.
А потом он вскочил. Резко, как от удара. Посмотрел на часы, умылся ледяной водой из-под крана, надел пиджак, схватил зачётку и выбежал, даже не попрощавшись. Кровать осталась с его теплом, с его запахом, с его тревогой.
Весь день она ждала. Чувствовала, как солнце движется по комнате, как тени удлиняются, как вечер опускается на город. И вот, уже в сумерках, дверь распахнулась.
Гена влетел в комнату, плюхнулся на кровать, обнял подушку.
— Сдал, — выдохнул он. — Четвёрка. Представляешь? Четвёрка!
Кровать чувствовала его радость через тело — расслабленные мышцы, улыбку, которая растягивала губы, счастливое дыхание. Он лежал и смотрел в потолок, но теперь по-другому — легко, свободно, почти безмятежно.
— Там такой профессор, — говорил он, обращаясь то ли к кровати, то ли к потолку. — Зверь, говорят. А я взял билет, отвечал, он слушал, молчал. Потом говорит: «Ну, молодой человек, вы, оказывается, не дурак». И четвёрку поставил. Четвёрку!
Он засмеялся. Кровать чувствовала этот смех — вибрацию, идущую от живота, от груди, от горла. Пружины отзывались лёгким дребезжанием — радостным, почти музыкальным.
— Спасибо тебе, — сказал он вдруг. И погладил кровать рукой. Кровать чувствовала тепло его ладони, прикосновение к деревянной спинке. Впервые кто-то гладил её, как живое существо, как друга.
— Ты, главное, не ломайся, — добавил Гена. — Ещё много экзаменов. Много всего. А ты держи. Ты крепкая.
Он уснул почти сразу. Дыхание стало ровным, глубоким, спокойным. Кровать осталась с теплом его ладони, с ощущением благодарности, с тихой радостью. Она не знала тогда, что Гена станет сквозным героем цикла, что будет писать неотправленные письма и рвать их над мусоропроводом, что придёт через много лет в магазин, где стекло узнает его по дрожи плеча. Она просто чувствовала тепло и была счастлива.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.