Яр Кремень – Кровать. Цикл «Вещи помнят» (страница 1)
Кровать. Цикл «Вещи помнят»
КРОВАТЬ
1980. Сентябрь. Рождение кровати
Общежитие №3 стояло на окраине города, среди таких же пятиэтажек, тополиного пуха и вечно разбитых дорог. Здание было новым — только что сданным, пахло краской, цементом и той особенной, казённой свежестью, которая бывает у только что построенных коробок для людей. Коридоры ещё не успели пропитаться запахами щей, табака и дешёвых духов, стены не покрылись граффити, а полы не стёрлись до бетона тысячами ног.
Утром к общежитию подъехал грузовик с мебелью. Из кузова выгружали кровати — железные сетки, деревянные спинки, матрасы в сером тике, перетянутые верёвками. Рабочие, двое мужиков в промасленных спецовках, матерились, перетаскивая тяжеленные конструкции.
— Эту куда? — спросил молодой, с рыжими усами и вечно недовольным лицом.
— Четвёртый этаж, комната 417, — ответил второй, постарше, с седыми вихрами и глубокими морщинами на лбу. — Давай, поднимай, не стой.
Они взяли кровать за края и потащили в подъезд. Лестница была узкой, перила шатались, на каждом пролёте приходилось останавливаться, переводить дух. Кровать, ещё не собранная, лежала на боку, её деревянные детали позвякивали, пружины в матрасе тихо поскрипывали.
В комнате 417 было пусто. Голые стены, выкрашенные зелёной краской до половины, выше — побелка. Окно выходило во двор, где уже сушилось бельё и бегали дети. Пахло известкой и сыростью. Рабочие поставили кровать на попа, прислонили к стене, развязали верёвки.
— Собираем, — скомандовал старший.
Он достал из кармана отвёртку, гаечный ключ и пару болтов. Молодой держал спинку, старший прикручивал. Работали молча, только иногда переругивались, когда болты не лезли в резьбу.
— Держи ровнее, — ворчал старший.
— Сам держи, — огрызался молодой.
Наконец кровать была собрана. Железная сетка, натянутая на раму, деревянные спинки — одна повыше, с плавными изгибами, другая пониже, прямая. Матрас положили сверху — серый, унылый, но пока ещё чистый. Кровать стояла у стены, напротив окна, готовая принять первого жильца.
Старший вытер руки ветошью, отошёл на шаг, оглядел работу.
— На век хватит, — сказал он, довольно крякнув. — Крепкая. Железо советское, не то что сейчас.
Молодой сплюнул на пол, но спорить не стал. Они собрали инструменты, забрали верёвки и ушли, оставив кровать одну.
Кровать молчала. Она ещё не знала, что такое жизнь. Она просто стояла — новая, пахнущая деревом, краской и фабричной смазкой. Первое, что она почувствовала, была вибрация — от шагов рабочих, удаляющихся по коридору, от гула лифта, от далёких звуков города. Вибрация проходила через пол, через ножки, через пружины, заставляя кровать едва заметно дрожать.
Потом пришли другие звуки. Голоса в коридоре, топот, смех, хлопанье дверей. Кровать прислушивалась, училась различать. Тяжёлые шаги — рабочие. Лёгкие, быстрые — студентки. Шаркающие — старики, которые иногда заходили к детям.
К вечеру в комнату заселили первого студента. Парень лет восемнадцати, в мятой рубашке, с поношенными джинсами и гитарой за спиной. Он ввалился с огромным чемоданом, пыхтя и ругаясь. Чемодан с грохотом упал на пол. Парень оглядел комнату, увидел кровать, сел на неё, не раздеваясь.
Кровать впервые ощутила тяжесть. Лёгкую, почти невесомую, но отчётливую. Парень сидел, смотрел в окно, на закат, на тополя за стеклом. Потом лёг, вытянулся во весь рост. Кровать скрипнула под ним — первый звук, который она издала сама, не от удара, а от прикосновения.
Парень ворочался долго. Не мог уснуть. Вздыхал, смотрел в потолок, бормотал что-то про экзамены, про девушку, которая обещала прийти, но не пришла. Кровать чувствовала его напряжение — через мышцы, через тепло, через вибрацию беспокойства. Парень крутился с боку на бок, пружины скрипели в такт его движением.
— Ну где ты? — шептал он. — Обещала же.
Кровать слушала его шёпот, запоминала интонации, тембр голоса, запах — молодого пота, дешёвого одеколона и чуть-чуть табака.
Под утро парень наконец заснул. Дыхание стало ровным, глубоким. Кровать чувствовала это дыхание — ритмичные толчки, от которых вибрировала вся её конструкция. Она привыкала к этому ритму, училась подстраиваться под него.
За окном светало. Солнце поднималось над крышами, бросало первые лучи в комнату, освещало кровать, спящего парня, гитару в углу.
Кровать была готова. Её жизнь началась.
1980. Первый студент (гитарист)
Та ночь была первой, когда кровать узнала, что такое бессонница.
Студент лежал, глядя в потолок. Руки закинуты за голову, глаза открыты, в них отражался тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь тонкую занавеску. Он смотрел на трещину в побелке — длинную, извилистую, похожую на карту неизвестной реки. Кровать чувствовала каждое его движение: малейший поворот головы, вздох, дрожь мышц. Напряжение витало в воздухе, оседало на пружинах, въедалось в матрас.
— Не идёт, — шептал он. — Ну почему она не пришла?
Он говорил о девушке. Её звали Света. Света с параллельного потока, с длинными русыми косами и веснушками на носу. Обещала проводить, зайти, посидеть на новой кровати, послушать гитару. Купил даже свечи в хозяйственном — тонкие, белые, парафиновые. Достал где-то бутылку портвейна «Три семёрки», три рубля сорок копеек. Спрятал под кровать, в картонную коробку из-под обуви. А она не пришла. Просто не пришла.
Кровать слушала. Впитывала его разочарование через тепло тела, через то, как он сжимал зубы, когда думал о ней. Пружины тихо поскрипывали в ответ — не от ветхости, а от сочувствия. Кровать ещё не знала людей, но уже училась чувствовать.
Он встал около полуночи. Подошёл к гитаре, стоявшей в углу. Инструмент был старый, потрёпанный, с царапинами на деке — наверное, много где побывал. Студент провёл пальцами по струнам, настраивая. Тронул аккорд. Звук поплыл по комнате, отразился от стен, долетел до кровати. Она чувствовала вибрацию от каждой ноты — тонкую, звенящую, щекочущую пружины.
Потом он заиграл что-то грустное, протяжное. Кровать не знала мелодий, но чувствовала настроение. Тоску. Одиночество. Смесь ожидания и разочарования. Он пел тихо, почти шёпотом, боясь разбудить соседей:
— Ты придёшь ко мне, когда наступит ночь, и зажжём мы свечи, и прогоним прочь...
Он не допел. Оборвал на полуслове, поставил гитару обратно. Вернулся на кровать.
— Дурак, — сказал он сам себе. — Надо было раньше признаться. А теперь поздно.
Он лежал и смотрел в потолок. Кровать чувствовала, как его мысли мечутся, как сердце то колотится, то замирает. В два часа ночи он снова встал, подошёл к окну. Прижался лбом к холодному стеклу, смотрел на пустынную улицу. Фонари горели тускло, жёлто. Никого.
— Ну где ты? — прошептал он в стекло. — Обещала же.
Кровать видела его отражение в окне — расплывчатое, грустное. Хотела бы сказать что-то, утешить, но не умела говорить.
Он вернулся, лёг. Ворочался долго, до самого рассвета. Кровать привыкала к его ритму — дыханию, сердцебиению, запаху. Пахло от него потом, дешёвым одеколоном «Шипр» и чуть-чуть табаком — успел выкурить сигарету на лестнице, перед тем как лечь. Запах въедался в подушку, смешивался с запахом новой ткани и краски.
Где-то в половине пятого он затих. Дыхание стало ровным, глубоким. Кровать чувствовала, как мышцы расслабляются, как тепло разливается по матрасу. Она перестала скрипеть, замерла, чтобы не разбудить. Первое утро началось.
Солнце осветило комнату. Лучи упали на подушку, на его лицо, на разбросанные вещи. Студент спал, уткнувшись лицом в подушку, раскинув руки. Гитара стояла в углу, прислонённая к стене. На столе — недопитый чай, огрызок яблока, раскрытая тетрадь с нотами.
Кровать смотрела на него, если можно так сказать, и думала: будет ли он счастлив? Встретит ли свою Свету? Но она не умела думать, только чувствовать. И чувствовала она, что этот парень — начало долгого пути, полного разных людей, разных судеб. Что он запомнится ей первым теплом, первым дыханием, первой бессонницей.
Она была готова.
1982. Студент из провинции
Осень. За окном моросит дождь, стёкла запотели, капли стекают вниз, оставляя мокрые дорожки. В комнату въехал новый жилец. Первого студента давно не было — он ушёл после первой сессии, забрал гитару, оставил после себя только вмятину на матрасе, запах одеколона и огрызок яблока, закатившийся под батарею.
Новый был другим. Тихий, незаметный, в очках с толстыми стёклами, в стареньком свитере, заношенном до блеска, на локтях — заплатки. Приехал из деревни, из глубинки. Говорил с лёгким оканьем, стеснялся, краснел, когда к нему обращались. Вещей у него было мало — чемодан с книгами да пара смен белья. Чемодан старый, фанерный, с облупившейся краской и ржавыми уголками.
Он садился на кровать и читал. Читал допоздна, при свете настольной лампы. Листал страницы, делал пометки карандашом. Кровать чувствовала, как он шевелит губами — беззвучно повторял прочитанное, учил наизусть. Философия, говорили соседи. Кант, Гегель, Шопенгауэр — что-то непонятное, тяжёлое, от чего голова пухнет.
Ночью он не спал. Лежал и смотрел в потолок, как и первый, но по-другому. Не от тоски по девушке, а оттого, что голова была забита мыслями. Они не давали покоя, роились, сталкивались, требовали выхода. Он шептал, репетировал лекции, спорил сам с собой.