Януш Вишневский – Одиночество в сети. Возвращение к началу (страница 63)
Она сдержалась, не хотела жаловаться на Якуба, а ведь Карина могла бы именно так понять. Тем более не хотела она этого в его отсутствие.
Ее удивило, как соединились судьбы разных людей, как пересеклись их жизненные пути. Причем людей, которых, казалось бы, ничто не объединяет. Сколько во всем этом чистой случайности? А может, случайности вообще не существует, и все происходит по какому-то плану? Что за план такой, в котором так тонко переплелись линии судьбы?
– Удивительная история, – вздохнула она. – Как будто кто-то все продумал, не так ли? Ты в Познани совершенно случайно встречаешься с матерью Якуба, я в Африке узнаю тебя, потом ты посылаешь меня на Мазуры, где в моей жизни появляется Якуб, ты пьешь с ним водку на мой день рождения, а тебя в это время ждет в машине амбициозный банкир из Швейцарии, который, будучи в Польше, хотел подучить статистику, с чего все, собственно, и началось. Мало того, в Париже ты идешь в Музей эротики и встречаешься с репетитором этого банкира, и репетитор оказывается подругой матери Якуба. Признайся, если бы ты прочитала такое в книге, то первый твой вопрос был бы – что курил автор, когда писал.
– Рано расслабляться, это еще не конец, – прервала ее Карина. – А теперь можешь смеяться: эта преподавательница статистики через две недели появится здесь, у нас, в Мюнхене! Недалеко от нашего отеля живет ее, скажем так, жених, хотя для женщины ее и моего возраста это звучит слегка забавным диссонансом. Хотя она именно так нежно называет его. Во всяком случае звучит лучше, чем «мой бойфренд». Как ты думаешь?
И тут она вспомнила ту самую книгу. Париж, Музей эротики, подруга-математик…
– Ты помнишь, когда впервые увидела ее, в смысле мать Якуба? Сколько лет тому назад? – спросила она.
– Малыш, ну что с тобой?! Я тебе что, лекцию по первобытной истории должна прочесть? Это произошло как будто много веков назад. Чего ты от меня требуешь? – Рассмеялась она. – Больше двадцати лет назад – двадцать два, ну, может, двадцать один год назад. Одно тебе точно могу сказать – дело было во второй половине июля, потому что тогда в Париже Алекс отмечал свой день рождения на барже на Сене, а он – даю тебе стопроцентную гарантию – родился двадцатого июля. Зацени! Еще помню, несмотря на возраст!
С того субботнего разговора Карина несколько дней не появлялась в здании Президиума. Только сегодня, в четверг, пришла на обход, как она это называла, чтобы в конце встретиться с Надей и сообщить о приглашении от Алекса.
Карина была разочарована, когда узнала, что Надя ни в театр, ни на ужин с ними не пойдет, однако уточнять почему, не стала. Она знала, что причина, должно быть, веская, и, если девушка не говорит о ней, значит, по крайней мере сейчас, не хочет впускать ее в эту часть своего пространства. С самого начала обе, несмотря на близость, абсолютное доверие, уважали право на личные секреты. А еще потому, что Карина, которая по возрасту могла быть ее матерью, стала ее лучшим другом, а здесь, в Мюнхене, пожалуй, и единственным. Без вопросов приняла также к сведению, что завтра, первого сентября, в пятницу, Надя на работу не придет и что отработает в субботу.
Ночью Надя несколько раз просыпалась. Плакала и снова засыпала. Встала около пяти утра, приняла душ, спустилась на ресепшен и вернулась в комнату с кружкой кофе. Достала из ящика фотоальбом. Кожаная обложка, протертая по краям внизу. Пухлый от фотографий, он был перевязан сизалевым шнурком. Она медленно развязала узел. Несколько карточек упали на стол. Открыла на первой странице. На выцветшей серо-зеленой картонке напечатано по-русски слово «Время…». Ниже под пленкой смятая повязка, которую надевают на ручку новорожденным. С ее именем, датой, временем рождения, отмеченной прямоугольной печатью клиники в Гамбурге. Несмотря на то, что прошло много лет, надпись все еще читалась. Вторая страница была пуста, на ней были лишь приклеенные уголки-держалки для фотографий. На третьей странице одна, но большая и красочная фотография. Разодранная поперек и затем склеенная прозрачной лентой. На ней видно, как отец встает на колени на лужайке в парке и целует через тонкий материал длинного хлопчатобумажного платья для беременных живот улыбающейся женщины.
Это единственная фотография ее матери.
Длинные светлые волосы спадают на плечи. Тонкие руки сложены на голове отца. Профиль лица нечеток. На небе темные тучи, как перед надвигающейся бурей.
Было время, когда она часами рассматривала женщину, родившую ее. «Женщина, которая меня родила». Так она ее когда-то назвала, когда ей было четырнадцать, может пятнадцать. Так она называет ее и сегодня.
На следующих страницах альбома фотографии людей, которые ее любили. Она видела их сотни раз. В солнечном свете, под лампой, в пламени свечи. Фотографии расположены в хронологическом порядке, о чем говорит узкая бумажная полоска под каждой – с датой, иногда временем, когда была сделана фотография. Под последней указана дата:
Вот они сидят на ступеньках беседки у их дома. Правая рука отца лежит на ее плече, его пальцы играют с прядью ее волос за ухом, левая рука уперлась в ступеньки. Она склонила голову и смотрит на него с улыбкой, левая рука лежит на его бедре. Из многих подобных композиций эту выделяет направление его взгляда. Вопреки обыкновению, он не смотрит ни в объектив камеры, ни на нее. И не улыбается. Поджал губы. Задумчивый взгляд устремлен в небо. Как будто он что-то там увидел. А еще видна крошечная радужная аура вокруг кольца, которое он носил на безымянном пальце правой руки. На других фотографиях этого странного сияния не видно.
Точно помнит момент, когда это фото появилось. Она вернулась в субботу с покупками из супермаркета, а отец уже сидел на ступеньках беседки, ждал. Она повесила сумку на деревянные перила и подсела к нему. Он крепко обнял ее, поцеловал и сказал, что ждал ее. Тогда она не обратила на это ни малейшего внимания. Только потом поняла, что папа никогда раньше не сидел на ступеньках беседки и никогда специально не поджидал ее в субботу, когда она возвращалась с покупками.
Вот так и сидели они на ступеньках, обнявшись. А потом в дверях появилась бабушка Сесилия и позвала обедать. Папа попросил сфотографировать их. Бабушка что-то недовольно проворчала себе под нос, но вернулась в дом и вышла с маленьким фотоаппаратом, который всегда лежал на шкафу в прихожей. Отошла к забору, встала между кустами смородины и сделала снимок.
Ее последнее фото с отцом, и последнее в его жизни. Через неделю, первого сентября 2012 года, отца не стало…
В Мюнхене двадцать восемь кладбищ. Она выбрала старое еврейское. Окруженное высокой стеной, небольшое, на краю рощицы. Велосипедная дорожка вдоль Изара была заполнена спешащим на работу народом. Из парка Фляухер она поехала по улице вдоль туннеля и за велосипедным магазином свернула на Талькирхнер-Штрассе. Через несколько сотен метров достигла стен, за которыми было кладбище. Прислонила велосипед к дереву рядом с металлическими воротами, на которых висел почтовый ящик. Ворота были заперты. Она обошла кладбище вдоль красной кирпичной стены в поисках другого входа и вернулась к воротам. Поискала звонок на каменном столбе ворот. Не нашла. Ухватилась за металлические прутья и начала трясти ворота. Из кирпичного здания никто не выходил. Она уже было собралась уезжать, когда вдруг услышала за собой недовольный хриплый крик:
–
Остановилась, повернула голову, медленно подошла к воротам. Какой-то парень, чуть старше нее, с остатками кетчупа на подбородке, в серых трениках, заляпанной остатками пищи майке и в узорчатой кипе, смотрел на нее с подозрением.
– А ты сам-то как думаешь, приятель? – спросила она с преувеличенной вежливостью по-немецки, становясь прямо напротив него, чтобы иметь возможность смотреть ему в глаза. – Зачем человек приходит на кладбище? Что человек может здесь искать? Как думаешь? – повторила она, подходя к воротам.
Он отошел на несколько шагов и окинул ее недоверчивым взглядом с головы до ног.
– Разве ты еврейка? Здесь вход только для евреев!
На нее накатила волна ярости. Она прикусила губу, проглотила слюну, схватила металлические ворота за стержни и стала трясти их, не помня себя. Когда она успокоилась и наступила тишина, прошипела:
– Ты хоть слышал себя, когда спросил это? Ты хоть понимаешь, что ты сказал? Ты сказал: «Нур фюр Юден». Ты понимаешь это?! Тебе напомнить, что ты находишься в стране, где доступ в публичные места или для всех или ни для кого? Короче, или ты немедленно впускаешь меня, – она повысила голос, – на это кладбище, или на этом велосипеде, – повернула голову и указала дерево перед воротами, – я еду в магистрат и узнаю, по закону или не по закону ты впускаешь сюда только евреев. И немцы тебя научат, что это место не «Нур фюр Юден». Гарантирую. Поверь мне, я так и сделаю!!! – кричала она на него. – Я сделаю так, твою мать, отвечаю. Сделаю! – произнесла по-польски, трясясь от гнева.