Януш Вишневский – Одиночество в сети. Возвращение к началу (страница 49)

– А ребра – это последняя дрянь: их не пересадишь, гипс не наложишь. Встанешь – болят, ляжешь – болят, пукнешь – болят, чихнешь – болят, смеешься – болят, плачешь – болят. И даже когда спишь, снится, что ребра у тебя болят.

Якуб заглянул в сумку с подарками. Высыпал апельсины и помидоры на одеяло, томатный сок поставил на металлический столик, пакет с коровками отдал ему в руки.

– У меня есть портер. Он все еще холодный. И желтый кэмел, – сказал он.

– Кэмел мне приносит нянечка, украинка из Харькова, подкупленная, – сказал Искра. – А вот портер я не решился у нее заказать. Да и заплатить все равно нечем, на курево только хватает, а курево важнее.

– Скажете тоже! Что это за день рождения без выпивки?! – Якуб засмеялся, взял с тумбочки чайную ложку и ловко открыл бутылку. Искра, взяв бутылку, сказал:

– Как же я соскучился по этому запаху! Только у Живца есть такая рецептура. Уфф, как же хорошо. Это мое любимое пиво. А я уже боялся, что буду трезвым в свой день рождения. Не дождетесь, боги и врачи! – Усмехнулся, и тут же его лицо исказилось от боли, и он прижал руку к телу. – А вы знаете, что Бегемот тоже только портер пьет? Однажды я налил ему в миску. Вылакал как молоко. А нальешь чего-нибудь бюджетного, из серии Татра, так даже морду от миски воротит.

Якуб достал телефон, показал Искре фото кота и сказал:

– Кстати, насчет Бегемота. Этому фото не больше получаса. Я подумал, вы могли соскучиться по нему.

Искра скользнул взглядом по экрану мобильника, тихо кашлянул, опустил руку с перевязкой на простыню и уставился куда-то вдаль.

– Надо же, нашелся человек, который подумал, что я могу по чему-то скучать? – прошептал он. – Чем обязан такому вашему отношению ко мне… В смысле хорошему?

Якуб не ожидал такого вопроса. Он не считал, что проявлял какую-то особую доброту. Просто всегда старался стоять на стороне потерпевших. Так поступали его родители. Так его учила прабабушка Леокадия. Надя, которая несколько лет своей жизни посвятила помощи обездоленным, так та вообще полагала, что творить добро – обязанность человека.

Якуб не мог знать наверняка, но предполагал, что кто-то слишком круто обошелся с Искрой, потому что не мог представить, что Искра стал бездомным из-за своей небрежности, лени, неприспособленности к жизни или невежества. Якуб не считал себя в праве судить завсегдатаев винного отдела, сидевших на скамейке перед супермаркетом, но он явно видел разницу между ними и «паном Искрой», как того называли собутыльники. Совершенная случайность сделала его свидетелем доброго дела Искры, когда тот склонился над голодным котом. Потом ему выпала возможность поговорить с Искрой и увидеть его необычный перформанс с «Мастером и Маргаритой», а потом и необычайный героизм Искры, когда тот встал на защиту избиваемой женщины.

Завсегдатаи мирка вокруг супермаркета, вероятно, были очень одиноки еще до того, как туда попали. Он не представлял себе, что могло быть иначе. Забытые всеми, они нашли такое место, где встретили подобных себе. Странное сообщество, но для них единственное. Его членов тесно связывает вовсе не чувство близости в разделенной бедности или в трагедии бездомности. Их теснее всего объединяет убеждение, что их существование будет замечено другими людьми, что для кого-то это важно. Только в группе будет замечено, что кто-то прибыл, кто-то убыл или давно не появляется. «В супермаркет приходят в основном для того, чтобы понизить свой уровень одиночества», как однажды заметила Надя. А потом рассказала ему, что когда в приюте в Бирме появлялся новый ребенок, то в первые дни другие дети отдавали ему свои игрушки, а некоторые – и часть еды. В свою очередь, когда кого-нибудь из детишек забирали в приемную семью дальние родственники, приемные родители или ребенок умирал, те, кто оставался, долго скучали.

Якуб поднес бутылку ко рту, улыбнулся и, пытаясь превратить все в шутку, ответил:

– Да ладно. Какой я хороший? Я подумал, что я тоже хотел бы, чтобы кто-нибудь принес мне выпить в больницу. Хотя лично я предпочел бы вино, – добавил он. – Ваше здоровье, пан Леон. С днем рождения! – сказал он, когда они стукнулись бутылками за здоровье. – Когда вас выписывают домой?

Искра вдруг посерьезнел. Поставил пиво на подоконник и нервно закусил губы.

– Вы спрашиваете, когда я приду домой, – сказал он тихо. – Я думаю, что у вас это речевой штамп, не так ли? Потому что вроде так и надо. Из больницы люди домой выписываются. Да, так говорят. Вот только я и дом в этой фразе не можем оказаться вместе. К сожалению. – Он взял апельсин и сжал его. – Нет у меня дома. А когда был, то там меня никто не хотел видеть, – сказал он, отрешенно глядя в окно. – Это было так давно, что иногда мне кажется, я был тогда какой-то старой версией себя.

А потом стал рассказывать… О деревне под Влоцлавеком, где он родился. О Торуньском университете, где против воли отца изучал философию. О работе трубочистом, позволявшей ему содержать себя и сестру. О том, как бедствовал после колледжа, потому что в службу чистки дымоходов принимали только тех, кому по закону можно было платить меньше, то есть студентов. О работе в школе, где он преподавал на полставки, которых ему едва хватало на обеды в столовой и на оплату небольшой съемной комнаты в многоэтажке. О том, как он начал подрабатывать у сестры, которая открыла массажный салон, и о кандидатской, которую писал в нерабочее время. О том, как однажды в театре им. Вильяма Хожицы в Торуни во время антракта познакомился с Эмилией и без памяти влюбился в нее. А потом уехал за ней в Берлин и с тех пор реально лишился дома.

Его многоумная философия не помогла ему в жизни. Совсем наоборот: чем больше он читал Шопенгауэра, тем более с ним не соглашался: «Не могут же люди быть настолько плохими, как о них пишут в книгах. Особенно те, кого ты так сильно любишь». Он упустил момент и не очнулся вовремя, чтобы убедиться в правоте Шопенгауэра.

Много месяцев он был взрослым ребенком с железнодорожной станции «Зоологический сад». Однажды сел на поезд Берлин – Москва. Кондуктор вызвал полицию, которая в Познани вывела его силой на перрон. У него не было никаких документов, он притворился, что не понимает по-польски, и его оставили там. В другой раз на улице было ужасно холодно, и он сел в трамвай, чтобы согреться. На кольце перед супермаркетом его выбросил вагоновожатый. Там Искра и остался.

Приходилось спать в подъездах, иногда с другом под одним плащом. Пан доктор не сильно возражал, когда люди называли его жульем и лахудрой, потому что со временем превратился в бомжа, становившегося все более и более смиренным.

Перед тем, как покинуть палату, Якуб оставил ему на одеяле газеты, а на тумбочке – «Имя розы».

– Вы наверняка уже читали это и знаете, но, возможно, пока еще не наизусть. У вас как раз сейчас есть время вернуться к чтению, – сказал он, улыбаясь.

– А газетки, я вижу, вы покупаете левацкие, да? Я так и думал, что нас и это тоже роднит. Хотя лично я за прессу не плачу – беру ее на помойке. И детектив вы мне подсунули, – сказал он, взяв книгу с тумбочки. – Я их как правило, не читаю. Разве что Ларссона, а из наших – Краевского и с недавних пор Милошевского. Во всех остальных случаях практически сразу могу сказать, кто убил. Эко – другое дело. Втянулся в него. Я не подозревал, что философию можно представить как триллер. В первый раз мне пришлось не спать ночью из-за детективного романа. Вроде как должно было быть о бедности Христа, а на самом деле получилось о Шерлоке Холмсе четырнадцатого века в монашеской рясе. Но философия тоже была, и самую нежную струну во мне задела. Когда в Берлине… – он сделал паузу и посмотрел на обложку. – Когда в Берлине еще не началась эта драма, хотя, возможно, она уже продолжалась, только я еще ничего не подозревал, забрал Эмилию и детей и однажды поехал в монастырь цистерцианцев в Эбербахе. Там, где снимали этот фильм. Чудесное место. Книгу Эко я тоже тогда взял с собой… – тихо добавил он, положив «Имя розы» на тумбочку.

Трамвай тащился со скоростью, позволявшей и что-то увидеть и о чем-то подумать. Якуб смотрел в окно и думал, что хотел бы теперь к Наде. Он хотел рассказать ей все. Он выслушал потрясающую историю Искры и хотел ею поделиться. Только с ней. Конечно, ему сейчас очень не хватает прикосновений, поцелуев и нежности, но больше всего – разговоров, без слов сейчас труднее всего. К тому же, все, что с ним происходило в последнее время, приобретало реальный смысл только тогда, когда он рассказывал об этом ей.

Он пожалел, что оставил Искре «все эти левацкие газетенки». К тому же, у него разрядился телефон. Он чувствовал, как бессмысленно тратит свое время, когда в минуты незапланированного бездействия в какой-нибудь очереди, в такси или, как сейчас, в трамвае, он ничего не мог почитать.

Мама сначала долго его обнимала. Потом, сидя на кухне за столом, напротив него, умиленно смотрела, как он ел ее рассольник. А он рассказывал ей о Мазурах, о разговорах с отцом во время поездки, о своей келье в монастыре, о непогоде на озере, о грузовике, «за рулем которого сидит девчонка». Когда он спросил, зачем она летит в Нью-Йорк, мать ответила, что «в сущности, это несколько таблиц в «Экселе», смысл которых я могу объяснить лучше других». Потом говорили о планах на отпуск. Упомянула, что в сентябре летит на Джерси, «на свадьбу Магды».