Януш Вишневский – Одиночество в сети. Возвращение к началу (страница 39)
– Да, я знаю. Читала, – тихо ответила она.
Когда она вошла в шумный ресторан на рыночной площади, Урсула уже была там, сидела за столиком в центре зала, уткнувшись в телефон, и потягивала коктейль из высокого бокала. Агнешка остановилась у барной стойки и минуту-другую наблюдала за подругой: загоревшая, сильно похудевшая, Урсула изменила цвет волос на рыжий. Лилово-розовое платье обнажило ее плечо, выгодно подчеркивало линию груди, а из высокого бокового разреза виднелась загорелая нога в сандалии на платформе.
– Выглядишь на миллион долларов, глаз не отвести.
Урсула подняла голову и тут же вскочила с места, крепко обняла Агнешку, расцеловала в обе щечки и подхватила приветствие:
– И это только начальная ставка аукциона, ты не видела какое на мне белье!
– Не думаю, что белье на макаронине – самое приятное зрелище. Ты неприлично худая.
– Я? Худая? Шутишь? В последний раз, когда я спросила платье сорок четвертого размера, продавщица отправила меня в отдел больших размеров. Серьезно, блин. Странные времена наступают. Или уже наступили.
Они сели. Через некоторое время у столика появился высокий, мускулистый парень с татуировками на руках. Урсула, указывая рукой на молодого официанта – он был чуть старше Якуба, – сказала она своим чувственным голосом, которому вместе с Аней они дали кодовое название «Мэрилин Монро поет президенту Кеннеди “
– Этот очень красивый джентльмен только что очень меня порадовал. – Она помолчала, воткнула шпажку в оливку, лежащую на тарелке, положила ее в рот и облизала. Официант посмотрел на нее с полуприщуром и посоветовал смешать просекко пополам с аперолем. И под страшным секретом сообщил, что может усилить смесь, плеснув туда самую малость, но очень, очень холодного джина. После одного глотка становится легко на сердце и благостно на душе. – Попробуешь? – спросила она и, не дожидаясь ответа, обратилась к официанту: – Пожалуйста, еще два. Только мне джина побольше».
Парень кивнул и удалился в сторону бара.
– Да, такое обращение не назовешь вечерней молитвой урсулянки – усмехнулась Агнешка. – Ты флиртуешь с сыном женщины твоего возраста, понимаешь?
– Почему бы и нет? Ты смотрела «Выпускника», поэтому знаешь, что это работает. Не помню, сколько лет было миссис Робинсон.
– Сколько миссис Робинсон – не знаю, а вот актрисе было тридцать шесть.
– Да ладно, не врешь? – воскликнула она с удивлением. – Значит, что она о себе не заботилась. А у меня в ее возрасте постоянно были прыщи, – ответила она со смехом.
Когда рядом не было мужчин, Уля блистала начитанностью и остроумием. Скажет – как отрежет. Ее реплики подруги повторяли, как другие повторяют цитаты из фильмов Бареи[19]. Но в присутствии мужчин она превращалась в тихую, послушную, поддакивающую самочку, чтобы не придавить самца своим интеллектом. Она считала – и в этом была, пожалуй, ее самая большая ошибка, – что умные женщины парней отпугивают, умные женщины парням не нужны, а нужна еда, секс и чтобы ими восхищались. Поскольку готовить она ненавидела, то сосредоточилась на сексе и в совершенстве овладела искусством изображать восхищение. Кроме того, она утверждала, что женщине в ее возрасте уже трудно подцепить парня. Вот почему она нацелилась на мужчин женатых и пожилых. Хотя и с ними было непросто, им скорее нравились сверстницы их дочерей.
Переживая очередное любовное разочарование, Уля больше издевалась над собой, чем над своими любовниками. Агнешка все еще хранила в памяти одну на самом деле страшную историю.
– Он был очарователен, – говорила Урсула, – у него были красивые руки, широкие плечи, волосы с проседью и чувственные губы. Сильно моложе меня. Одно его присутствие поднимало уровень тестостерона. Он говорил то, что я хотела услышать. Мне нравилась его уверенность в себе, немного дерзкая, отдающая нахальством. Он сказал, что если я соглашусь переспать с ним, то в моей жизни все станет по-другому и ничего уже не будет прежним, вплоть до того, что я, может быть, даже начну писать левой рукой. Потому что он был левша, как и ты. Помнишь, я всегда завидовала левшам. Ну я и согласилась. Утром встала не с той ноги, но подумала, что это хороший знак, потому что его уже не было. Только потом я заметила, что исчез мой бумажник, украшение, которое я оставила в ванной комнате, и мой новый макбук, который сама себе подарила на день рождения. От всей души желая, чтобы у него больше никогда не встал, я разбила зеркало в ванной. Даже не знала, как звали этого говнюка. Мне было стыдно идти в полицию. Что я им могла сказать? Что меня ограбил подонок с проседью, которого я сама пригласила домой? Я чувствовала себя не наивной старушкой, которую ограбила внучка, а проституткой, которую ограбил клиент.
После случившегося Урсула стала осторожнее, но хватило ее ненадолго. Через несколько месяцев она снова вернулась к своим любимым грехам. Однажды Агнешка спросила ее – в очередной раз – почему та выбирает именно таких парней? Почему связывается с подонками? Ведь должно же выработаться чутье на таких типов. Может, для разнообразия пора подыскать кого-то более спокойного и надежного. Урсула ответила тогда:
– А ты знаешь кого-нибудь спокойного и надежного после пятидесяти, чтобы он не был скучным?
Что правда то правда: ее подонки скучными не были, во всяком случае, Урсуле они не успевали надоесть. Они исчезали из ее жизни еще до того, как кончался этап свиданий.
– Чего, дура, смеешься? Почему так быстро, спрашиваешь? – воскликнула она. – Да, это правда. У меня были прыщи очень долго. Видимо, ты не в курсе. Когда ты в последний раз заглядывала на порносайты? Ну, признайся. Я там бываю чаще, чем в Инстаграме. И иногда читаю, а не просто смотрю. В последнее время в поисковиках пошли запросы на горячих мамочек, вроде тебя или Ани. Меня, бездетную, относят к этой группе, к сожалению, только по возрасту. Сразу после них идут лесбиянки. И это меня ничуть не удивляет. Если бы я была мужчиной, я бы тоже предпочла смотреть на женщин вместо неутомимых жеребцов, и кроме того… – она прервалась, сорвалась со стула и, обнимая Аню, воскликнула: – Анечка моя! Наконец-то. На четверть часа опаздывает, как и положено студентке. Не то, что мы, достойные доцентки.
Аня не улыбнулась и ни словом не прокомментировала шутку. Она высвободилась из объятий Урсулы, подошла к Агнешке, наклонилась, поцеловала ее в лоб и тяжело плюхнулась на стул.
– Вот, неслась к вам на всех парах, но все равно не успела вовремя, – сказала она, задыхаясь. – Это не важно. А теперь слушайте, потому что я должна это высказать. – Она потянулась за бокалом Урсулы. – Новости такие, что у Магды свадьба! Мы проговорили по телефону три часа. Она сделала предложение Роуз. Сегодня, потому что это их годовщина. Теперь я понимаю, почему она таскала меня по ювелирным магазинам в эти выходные. Моя маленькая Магдуся женится! – воскликнула она.
Урсула закусила губу. Она потянулась к тарелке и сгребла все оливки:
– Черт! Она ж моя крестница! Если попы узнают, отменят ее крещение.
Аня засуетилась в поисках официанта:
– Мне нужно выпить.
Урсула встала и пошла в бар.
– Магда любит эту Роуз, ты ведь сама так сказала. О чем тогда переживаешь? – спросила Агнешка.
Аня молчала, нервно вертя в руке связку ключей.
– Я не переживаю. Но я не так счастлива, как должна была бы, – прошептала она наконец. – Потому что в моей польской голове заложена какая-то чертова схема… Хотя я думала, что у меня ее нет, – добавила она дрожащим голосом.
По ее щекам текли слезы. Она молитвенно сложила руки и беззвучно плакала.
Урсула вернулась с подносом, на котором стояли три заиндевевшие стопки водки, посмотрела на плачущую Аню, поставила поднос на стол, села и забарабанила пальцами по столешнице.
– Послушай, дорогая, – сказала она наконец. – Слушай меня теперь внимательно. Я знаю твою Магду с рождения и даже раньше, потому что я прикладывала ухо к твоему животу, когда ты была беременна. Я ревновала ее к тебе еще до того, как она родилась. Страшно ревновала, но без черной зависти. Я всегда хотела иметь дочь, но не повезло. Когда она родилась, я завидовала тебе еще больше. Впечатлительное, умное, нежное, хрупкое, способное на сочувствие существо. Если меня спрашивали о детях, я врала, что у меня есть дочь, Магдалена. И что у нее самый высокий ай-кью в Польше. Я всегда гордилась ею. Всегда! Помнишь, как я радовалась, когда ты мне сказала, что она влюбилась в женщину? Я радовалась этому во второй раз, потому что сначала она рассказала об этом мне, сама. Мне первой. Умненькая девочка. Она решила, что я знаю тебя лучше, и хотела знать заранее, как ты отреагируешь. Она не боялась отказа. Нет! Она знает, что ты любишь ее больше жизни. И я ей тогда сказала, что ее мать давно любит двух женщин, хотя и не лесбиянка, и что она лучшая мама в мире, так что просто порадуй ее любовью и счастьем. И, скажу тебе, Аня, еще. Я на твоем месте при первой же возможности поехала бы в английское посольство и сделала бы запись в книгу благодарностей, если у них такая есть. В благодарность за то, что ваша дочь живет в стране, где она может жениться на женщине, которую она любит, и с которой хочет разделить свою, а не чью-то там еще жизнь. Потому что здесь, в этой нашей передовой средневековой камере пыток, такой возможности у нее не будет еще долго. Если вообще когда-нибудь будет. Поэтому предлагаю выпить за нее до дна.