Янка Лось – Невеста из Холмов (страница 22)

– Смотрите. Тут все и было.

– И что ваш учитель делал в этом… – Ласар едва не сказал «гробу», – сооружении?

– Изучал память души. Хотел вспомнить то, что забыл. С детства.

– И вспомнил?

– Да. Обещал, что я сегодня сама увижу. Но теперь, где бы он ни был, я туда не тороплюсь.

Ласар пригляделся к крышке сооружения. Гробница, вытесанная из камня, изнутри имела деревянный «футляр», на досках были выжжены те же защитные знаки, что и снаружи. Крышка оказалась не сплошной, а с несколькими узкими отверстиями, чтобы человек, находившийся внутри, мог дышать. На крышке было изображено дерево с огромной кроной и корнями, которые поднимались вверх, по бокам сливаясь с ветвями. Некоторые его корни оказались отверстиями в камне.

– Жаль, что ваш учитель не изобрел способ допросить его после смерти.

– Этого никто не может, кроме шарлатанов с ярмарки. – Мавис шумно выдохнула, плохо скрывая обиду. – Записи его почитайте. Он там все говорил.

Она достала с полки пачку листов. На верхнем аккуратно, но слишком кругло для ученого человека, которые обычно любили похвастаться каллиграфией, значилось «Ковчег памяти».

Один вывод Ласар уже мог предъявить учителю. Финнавар Дойл что-то вспомнил. И кого-то это напугало. Страх убивает так же часто, как и ненависть.

Глава 8

Испытание для двоих

Уже несколько дней Эшлин просто жила. О расследовании она ничего не знала – кажется, инквизиторы говорили с Мавис, но та привычно молчала. Брендона Эшлин почти не видела. Цветочных часов в Дин Эйрин не было, и время отмерялось лишь гулким боем колокола самой высокой из башен. Колокол напоминал, когда вставать утром, когда спешить в аудитории на занятия, лекции, диспуты – много новых слов для Эшлин, – когда обедать, когда свободное время. Дни катились друг за другом, похожие, округлые, как камешки с горы. Эшлин привыкала к человеческому миру.

Она жила в комнате одна. Эпона с Энией, Кхира с Мавис. Одиноко ей не было. Их крыло немногочисленной в целом женской коллегии жило дружно, и даже злоязычие Энии и странности Мавис не мешали этому – тем более что Эния обычно вскоре извинялась и пару дней вела себя ласково, как кошка профессора Аль-Хорезми, а Мавис молчаливо готовила на всех и заботилась обо всех.

Профессор Риан Доэрти вел занятия по алхимии, был въедлив и весел, отпускал колкие шутки и рассаживал студентов на охапках соломы вокруг себя, а не на лавках, утверждая, что возвышенное седалище – родитель неразумной гордости. Высокомерный Фарлей Горманстон и красавица Эния морщились ужасно, зато Эпона Горманстон и граф Баллиоль садились в соломенное гнездо с улыбкой – Эдвард Полведра еще и нагребал себе удобную охапку так деловито, словно и впрямь гнездился.

Эшлин училась понимать людей.

Профессор Асаф Ильгиз Аль-Хорезми вел занятия по медицине. Для свежепоступивших они не были обязательными, студенты должны были сначала пройти так называемый тривиум – алхимия, символистика и магическое сплетение слов – и только после перейти к квадривиуму – медицина, астрология, магия музыки и ритуалистика. Но профессор Аль-Хорезми никого не выгонял и позволял слушать. Высокий, очень красивый человек в белых одеждах, он мог бы заклинать змей своим голосом и взглядом. На его занятиях царила тишина – никто не шептался, не ерзал, не чинил перо. Позволяла себе некое бесчинство лишь пушистая белая кошка Сахаб. Она шествовала вдоль рядов, касаясь хвостом понравившихся ей студентов, и запрыгивала на стол. Порой на занятия приходила закутанная в шелковую темно-синюю накидку до самых глаз Феруза, жена профессора, – тогда кошка спала у нее на коленях.

Занятия профессор вел не только в аудитории, он порой собирал студентов и шел с ними к больному – в городе была лечебница, построенная под его руководством. Там он разрешал помогать себе в работе у постели больного и был особенно строг и взыскателен, хотя изысканно вежлив, с теми из студентов, кто казался ему талантливее. Кхира вздыхала – она талантлива не была, а оказаться в лучах внимания красавца профессора хотела.

Эшлин пару раз удостоилась строгой похвалы Аль-Хорезми: «Ты хорошо чувствуешь травы, дитя мое, несмотря на поспешность и неуважительность в обращении с ними. Создавать настой – это не курицу ощипывать к ужину, это творение и таинство». Так могла бы сказать Ройсин.

Астролога, профессора Тао, они втроем с Аоданом и Эдвардом Полведра на всякий случай избегали. Но однажды на рассвете Кхира шепнула рано проснувшейся Эшлин: «Пойдем, что покажу», – и потянула за собой в сторону мужской коллегии.

На открытой, плоской, как ладонь, утоптанной площадке в рассветных лучах сухонький профессор Тао в запашной рубашке и широких штанах танцевал, как журавль по весне. Он стучал себя по голове длинными тонкими пальцами, прижимал к груди согнутое колено, широко разводил руки и стрелял из невидимого лука в одну сторону, потом в другую. Потом встал на руки.

Ахнула восхищенно то ли Кхира, то ли Эшлин, то ли обе сразу.

– Юные особы, – сказал профессор Тао все так же вниз головой. Седые волосы, аккуратно сколотые в узел длинной шпилькой, даже не пытались взлохматиться. – Юные особы, вы наблюдаете за мной время горения маленькой свечи. Подойдите сюда и присоединитесь, раз испытываете столь похвальный интерес. Обе, прошу вас.

После часа журавлиных танцев профессор отпустил их, коротко похвалив – возможно, это была похвала:

– Дева Кхира двигается как мальчик-драчун и может совершенствоваться в этом направлении. Дева Эшлин – как ручей в камнях и может совершенствоваться в этом направлении. Жду вас здесь завтра в это же время.

– Ничего себе, – чуть ли не присвистнула Кхира, – а мне говорили, неуклюжая. Я один раз горшок жаркого на угли своротила, вот матушка-то кричала. Извините, профессор Тао.

– Неуклюжесть – суеверие и непонимание сути движения, – пояснил профессор. – Встаньте ко мне спиной, юная особа, и не позволяйте страху войти в ваш средний даньтянь – тот, что ровно в середине тела. О даньтянях я расскажу вам в свой черед.

Он обхватил Кхиру со спины, резко притянув к себе, что-то хрустнуло, Кхира вскрикнула – не как от боли, как от неожиданности.

– В сущности, вот и все. Некая небольшая неправильность в вашем теле исправлена. Вас могло из-за нее кренить влево. Смените всю обувь, ваша стоптана неправильно. Ходите пока босиком. До завтра.

– Профессор, извините меня за тот раз, – все же попросила Эшлин, иначе было бы неправильно. – Шутка вышла глупая и невежливая.

Профессор прислушался к чему-то и ответил:

– Мудрый сказал: «Те, кто не может простить других, ломают мост, по которому должны пройти они сами». Извинения приняты, дева Эшлин.

Эшлин случалось танцевать весь праздник напролет, долго ехать верхом, плавать в быстрой реке и примерять руку к бронзовому мечу. Но после занятия с профессором Тао у нее болело все тело вообще.

Конечно же, они с Кхирой пошли еще.

А однажды ей приснился дурной сон – в нем дрожали и осыпались камни, прямо на нее, а за ползущей стеной из камней стоял круг из пяти фигур, в этом круге убивали Брендона, Эшлин знала это, но не могла прорваться сквозь камни. Ее разбудила Эпона:

– Ты кричишь во сне. Эшлин, приходили от магистра Бирна. Сегодня твое испытание.

Эшлин в третий раз собирала волосы, но прическа рассыпалась. Тяжелые рыжие пряди выскальзывали из плена можжевеловых шпилек. Глупо проходить испытание после того, как уже принесла клятву и начала учиться, но есть правила, которые даже Брендону не обойти.

На него по-прежнему было больно смотреть. Смерть человека, которого они нашли, вытянула из него слишком много душевных сил. Эшлин узнавала этот холодный блеск в глазах, резкие движения и готовность вспыхнуть от любого слова. Такими порой возвращались с дальних скал после сражения с фоморами воины Дин Ши.

Дав себе слово обязательно раздобыть ленту, чтобы не тратить на прическу полутра – да у той же Энии попросить, у нее множество лент и красивых заколок, – Эшлин выбежала из коллегии, когда солнце уже заглянуло ей в окно, а соседки ушли на занятия.

В зале испытаний собрались четверо преподавателей. Двое просто слонялись туда-сюда, беседовали о ценах на бумагу, о погодных приметах – после жаркого лета ожидалась холодная зима – и явно скучали. Испытание неграмотной, пусть бойкой, деревенской девочки – нудная обязанность, но куда денешься. С Брендоном сейчас говорил его друг-алхимик. Он хмурился и сжимал сосновую палочку, которой помешивал настой, слишком сильно. Обычно этот человек улыбался, оставляя у глаз и рта лучи морщинок, Эшлин запомнила.

– Друг мой, ваше состояние духа опасно для ведения по сну. Вы должны понимать это…

– Девушку поведу я, Риан. Это не подлежит обсуждению. – Брендон следил за тем, как Доэрти готовит у стола напиток внутреннего видения. – Не надо столько лунного корня, иначе мы уснем вечным сном.

– Я готовлю это зелье двадцать лет и еще никого не спровадил к предкам, – обиделся профессор Доэрти. – Ты лучше представь, какие чудовища могут всплыть из твоего сознания, особенно после того, что ректор…

– Риан, при всем уважении к великому магистру Галлахеру, его речь о ши – это какой-то политический ход, а не правда. Мы с вами точно знаем, что никаких ши не существует! – слова Брендона звонким эхом отразились от потолка. Он поднял взгляд и, наконец увидев Эшлин, на мгновение замер.