Елена Павловна терпеть не могла новый год. С самого детства. Не складывалось у нее с этим праздником. То воспитательница в детском саду не даст роль Снежинки, что Дед Мороз вместо плюшевого пуделя подарит коробку карандашей. Дальше больше. Юную Елену Павловну не приглашали в хорошие компании, а если и приглашали, то мама не отпускала из дому. Если же вдруг случайно Леночке удавалось вырваться из родительских объятий, ничего путевого все равно не выходило. Обязательно случалась какая-нибудь гадость: то шампанское паленое, то парень, который нравится, предпочитал другую.

Кстати, о парнях, с ними Елене тоже не везло. Слишком робела она в мужском присутствии, смущалась, опускала глаза, мучительно краснела и мямлила. При всем этом Леночка ждала своего принца и не желала размениваться на мелочи, к тому же была слишком переборчива. Абы кому внимание уделять не желала. Как это все сочеталось в одной девушке непонятно.

Но вернемся к новым годам, раз за разом отравляющим настроение милейшей Елене Павловне Ласточкиной. Даже замужество никак не повлияло на их качество. Муж праздниками интересовался только в гастрономическом смысле, романтики не признавал категорически. Диван, телевизор и хорошо накрытый стол полностью удовлетворяли его запросы. Леночка супруга любила и как могла старалась угодить ему. Зря, наверное.

Немного лучше с новыми годами стало после рождения близнецов. В том смысле, что сначала они были маленькими, и им было все равно. А значит, Леночка могла с чистой совестью лечь спать, подчиняясь графику щекастых крикунов, и проспать очередное новогодье. Потом, когда Петька и Павлик стали постарше, празднования оживились, и Елена Павловна даже изменила свое отношения к перелому года. Ради детей. Исключительно ради них.

Увы, но жизнь не стоит на месте. Петя и Павлик выросли и стали отмечать праздники сначала в компании сверстников, потом девушек. Леночка не роптала, не мотала нервы своим ненаглядным мальчикам. Просто перестала наряжать елку и прихорашиваться в ночь на первое января. Так было удобнее.

Близнецы уже заканчивали институт, когда заболел их отец. Стоит ли говорить, что нехорошая болячка была диагностирована у него как раз перед новым годом. Через год его не стало. Праздник само собой отменился так же, как и следующий - дети переехали сначала в другой город, а потом и вовсе за границу. Елена Павловна в тот год как раз вышла на пенсию. Чуть ли не в первый раз в жизни ей повезло, успела отстреляться до увеличения пенсионного возраста.

Энергичная, скучающая пенсионерка задумалась о своем будущем. В принципе можно было поехать к мальчикам. Они звали. И достаточно настойчиво. Но срываться, бросая налаженную жизнь, Елене Павловне не хотелось. К тому же жизнь на чужбине рисовалась женщине достаточно мрачно.

- Нет уж, - решила она. - Где родился, там и сгодился. Останусь тут, не стану мельтешить под ногами у Павлуши и Петеньки. Лучше найду себе дело по душе. Потом. Пока и поработать можно, благо на улицу не гонят.

Так оно все и продолжалось еще пару лет. Елена Павловна преподавала английский, подрабатывала репетиторством, увлеклась написанием любовных романов и даже преуспела в этом. Короче, все было прекрасно, пока под новый год Елена Павловна Ласточкина не померла.

Окончательно отказавшаяся от зимнего праздника женщина легла спать тридцать первого декабря, а первого января не проснулась. Взрыв бытового газа унес ее жизнь, а также жизни еще четырнадцати человек. Вот и не верь потом в нелюбовь к новому году.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В комнате было сумрачно. Света едва хватало, чтобы разглядеть очертания массивной мебели, да и то они скорее угадывались. По правде сказать, хорошо было видно только поджарую мужскую задницу, которая энергично двигалась, не оставляя ни малейшего сомнения в том, чем занимался ее хозяин.

Зато были отлично слышны мужские и женские стоны, звуки сбитого дыхания, шлепки плоти о плоть.

- Да, да, мой дракон! - то и дело восклицала невидимая в темноте женщина. – Ты пронзаешь своим копьем мое сердце.

- Тише, милая, – наращивая темп, выдохнул обладатель подтянутой задницы, – нас могут услышать.

- Люблю тебя, о мой серебряный ящер, - не унималась экзальтированная любовница.

- Ты самая лучшая, - заверил он наддавая. – Моя прекрасная фея... - выдохнул после яркого финала.

- Твоя, - cогласилась невидимая фея. Ее нежный голос звучал устало и пресыщенно. - Как жаль, что мы должны скрывать свою любовь.

- Ты же понимаешь, что это необходимо, дорогая? Твоя кузина и моя невеста не должна ни о чем догадываться. Вообще никто не должен...

- Я все помню, – в женском голосе послышались обиженные ноты. - Не стоит каждый раз напоминать мне о том, что я гожусь только в любовницы великолепному Ролану Иттенбрю.

- Какой вздор, курочка моя. Ну же, подними свой очаровательный клювик и поцелуй меня.

- Некогда, - не на шутку обиделась курочка. – Лучше помоги мне одеться.

- Мне сподручнее раздевать милых дам, - самодовольно хохотнул поименованный Роланом. - Но для тебя, милая, так и быть расстараюсь. Вот только штаны натяну. Ага, так. Теперь поворачивайся ко мне спиной.

- Ой, не дергай так сильно! - послышалось возмущенное.

- Прости, цыпочка, ни зги не видно, - повинился он. - Камеристка из меня хреновая. Сейчас запалю свечу и разберусь с твоими шнуровками.

- Разберется он, - в хрустальном голоске зазвенели слезы. - Я же просила тебя не распускать шнуровку корсета.

- Виноват, исправлюсь, - щелкая кресалом пообещал мужчина. - Просто соскучился по твоим сисечкам. Так захотелось выпустить их из корсетной брони.

- Фу, пошляк, – довольно захихикала она в тот момент, когда вспыхнула свеча, разгоняя по углам мрак и освещая любовников.

Они были молоды и красивы, а еще подходили друг-другу по масти - очень светлые голубоглазые блондины. Он высокий, если не сказать длинный, поджарый словно ласка, насмешливый. И она - чистый ангел: юная, нежная и прекрасная. Такую девушку невозможно было представить расхлистанной, лежащей на столе, жадно подмахивающей и порочно смеющейся. Решительно невозможно!

Место подобной особы на лужайке в окружении толстолапых щенят, пушистых котиков и букетиков фиалок. И вcе же именно это небесное создание только что со всей страстью отдавалось неотразимому Ролану Иттенбрю.

Беспорядок в одежде при свете был быстро устранен, и любовникам ничего не оставалось кроме как слиться в прощальном поцелуе.

- Увидимся завтра, курочка, – пообещал он.

- Я буду скучать, – взмахнула ресницами она.

- Меня сейчас стошнит от всей этой порнографической пошлятины, - присоединилась к диалогу Елена Павловна... и проснулась.

Просто открыла глаза и увидела над собой сводчатый потолок, крест-накрест перечеркнутый ребрами нервюр (нервюра (от лат. nеrvus – жила, сухожилие) - арка из тесаных камней, укрепляющая ребра готического свода). Страшно удивившись, Елена Павловна продолжила осмотр. Опустив взгляд ниже, она увидела облицованную розовато-кремовым камнем стену.

- Травертин? (тут известковый туф, отделочная горная порода) - не зная, что и думать, шепнула она, тем временем жадно разглядывая странно знакомое помещение, заставленное старинной мебелью. Более всего оно напоминало спальню. Судя по цветовой отделке женскую, но не обычную, а скорее музейную.

Об этом буквально вопила каждая деталь обстановки, начиная с резной мебели и заканчивая гобеленами на стенах. Конечно, существовала вероятность, что это умело стилизованный под старину новодел, но легче Елене Павловне от этого не становилось, особенно учитывая предположительную стоимость окружающих роскошеств.

К тому же ее беcпокоило чувство узнавания, этакое дежавю. Елена Павловна точно знала, что никогда прежде не бывала в этой комнате, но при этом была уверена, что в правом верхнем ящичке изящного бюро лежит обтянутый лиловым бархатом альбомчик, собственноручно исписанный стихами и щедро политый слезами, а в левом нижнем отделении спрятан отделанный резными пластинами из слоновой коcти и шелком веер.

Как такое может быть, госпожа Ласточкина решительно не понимала, а потому решила не гадать понапрасну, а без затей проверить соответствуют ли ее непонятно откуда взявшиеся знания действительности. Спустив ноги с высокой, убранной кружевным бельем, за которое в прошлом году было плачено сорок серебрушек, кровати, Елена Павловна встала, ощутив босыми ногами густой мех. "Медвежья шкура, " - вспомнила она, а перед глазами уже рисовались картины охоты, на которой отец собственноручно добыл шатуна. Знатный был зверь. Матерый. Граф Дроммор тогда сильно рисковал...

- Когда же это было? - задумалась женщина. Ответ пришел незамедлительно: "Прошлой зимой. "

- Господи, твоя воля, - взмолилась Εлена Павловна, понимая, что буквально сходит с ума, - спаси, сохрани, и помилуй.

Почувствовав головокружение, она машинально схватилась за резной столбик кровати из мореного дуба (кривой Антоний, помнится страшно гордился, что именно ему досталась эта работа), машинально кинула взгляд на руку и обомлела. Она была чужая! Рука в смысле. Мало того, что узкая, удлиненно аристократичная, прямо-таки музыкальная, так еще и молодая! Молодая, понимаете вы?! Кожа нежная, пальцы длинные, тонкие, ногти миндалевидные.

1 2 3 4 Вперед