Янина Логвин – Небо выше облаков (страница 23)
– Светлана Анатольевна, у нас ЧП! Срочно вызывай «скорую»! Света, срочно!
– Что случилось, Ираида Борисовна?
– Наташа Белугина упала со второго этажа! Или сорвалась, или сама выпрыгнула – черт его знает!
– Куда? Как?! Господи, – от изумления не хватает слов, – она жива?!
– Не знаю, дети только что сказали. Все, я вниз!
Я вызываю бригаду скорой помощи, и вместе со старшими мальчишками, появившимися у кабинета, бегу вниз. Ловлю Острякова за руку, требуя ответа.
– Егор, что произошло? Ты все и обо всех знаешь. Я же только вчера с Наташей разговаривала, все было хорошо! Я бы заметила, если бы она нервничала!
Но в лице мальчишки читаю лишь искренний испуг.
– Не знаю я, Светлана Анатольевна! Девчонки говорят, ее мамаша объявилась! С утра пасла Белугу возле детского дома! Надька ее в лицо знает, говорит – она!
Мы вылетаем на улицу и бежим за поворот здания, где под окнами на асфальте лежит девочка, а сверху над ней уже склонились Ираида с завхозом, Агеевна и дети.
Слава Богу, жива! Еще не приблизившись, мы вдруг слышим громкий испуганный плач, какой способен издавать пришедший в себя человек, когда ему очень больно и страшно.
– Что с ней, Ираида Борисовна?
– Ох, Света! Сильный ушиб, нога сломана, и я даже боюсь предположить, что еще. У нас же здание старое, здесь высота этажа – три с половиной метра! Ну, успокойся, Наташенька, – обращается медсестра к ребенку. – Сейчас тебе помогут! «Скорая» уже едет, слышишь? Все будет хорошо! Лежи, не вставай, лежи! Вон и подружка твоя, Надя пришла, и девочки…
Мальчишки рассказывают Ираиде новость о мамаше, и она оглядывает злым взглядом длинный забор и ворота. Говорит в сердцах, не щадя детских ушей:
– И сейчас эта курва наверняка где-то рядом, как пить дать! Иначе Наташка бы не сиганула! Господи, ну ничего же нет в этих тварях материнского! Ей не дочка, ей средство выживания нужно. Чтобы попрошайничала и в дом приносила. Убила бы!
Я поднимаюсь с колен и оборачиваюсь. Бегу к воротам и за ворота, не думая зачем, просто потому, что так надо. Егор с Надей, не сговариваясь, бегут за мной. Мы не бросаем своих в беде, не бросаем, потому что не можем иначе. Потому что плач Белуги рвет сердце, а боль – душу. Потому что она не заслужила такой матери, и потому что заступиться за нее можем только мы.
– Вон она, Светлана Анатольевна! В черной юбке, патлатая! Это она! Уйдет!
Я сбрасываю с ног босоножки с тонкими каблуками на дорогу и уже мчусь, как спринтер, за мешковатой фигурой, и плевать на то, как выгляжу со стороны. Не уйдет! Когда я зла, я бегаю очень быстро!
Пальцы впиваются в воротник женщины, рвут на себя и заставляют ее остановиться. Она матерится и машет руками, пробуя освободиться. Возмущается, целится ногтями мне в лицо, но не на ту напала. Я встряхиваю ее и толкаю к стене дома. Едва сдерживаю себя, чтобы не ударить, заставив эти пустые, лишенные чувств, злые глаза закрыться.
– Ты знаешь! Ты видела, как она спрыгнула! Видела, как твоя дочь упала и закричала – и ушла!
Наверное, моя ненависть к этой женщине слишком велика, потому что я не вижу в ее перекошенном, одутловатом лице ничего общего с умницей Белугой. С ребенком, который учится рисовать и любит читать сказки. Который способен простить матери даже самые страшные грехи. Ни сожаления, ни вины, ни жалости.
Женщина вырывается и кричит хриплым, пропитым голосом:
– Дура, пусти! А что я ей сделаю? Пусть государство Наташке помогает, раз мне не помогло! Оклемается, не в первый раз! А мне жрать нечего! – но она боится меня, я это чувствую. Она прекрасно понимает, что сейчас я способна ее убить.
– Землю жри, гадина, раз больше нечего! По-хорошему предупреждаю: лучше забудь дорогу в детский дом. Еще раз дочь сдернешь – пойдешь по статье за решетку!
– Да кто ты такая, сучка, чтобы мне указывать?! Да я многодетная мать!
– Лярва ты многодетная, а не мать!
– Пошла ты на х… – Посыл звучит громко, и прохожие оборачиваются. Я чувствую, как моя рука начинает дрожать.
– Значит, слушай сюда, тварь! – встряхиваю ее за грудки. – Хочешь спокойной жизни – оставь дочь в покое. Не оставишь – потом вини себя. Я найду способ оградить от тебя Наташу. Говоришь, за воровство сидела? А не ты ли у меня только что цепочку сорвала?
– Что? Какую еще цепочку?!
– Вот эту! – Я срываю с шеи золотое украшение и со злостью сую его в карман этой горе-матери, способной запросто уйти от покалеченного по ее вине собственного ребенка. Способной использовать дочь любым способом, лишь бы прокормить себя и очередного сожителя.
– Эй, мужчина! – обращаюсь к прохожему. – Вызовите полицию! Срочно! Я поймала воровку!
Женщина под моими руками начинает вырываться, но со мной не так-то легко справиться, и у меня получается ее отмутузить. Даже по затылку треснуть, и главное, что ни капли не жаль.
– Ах ты ж, сука белобрысая! Шмаль подорванная! Я у тебя ничего не брала!
– Брала! Мы тоже видели! Она брала, дяденька!
Господи, я на секунду от бессилия прикрываю глаза: я и забыла, что здесь Егор и Надя. Хороший же пример я подаю детям.
– Ну! – встряхиваю за грудки гниду, от которой несет пóтом, дешевым пойлом и страхом. – Вызываем полицию?! Будь уверена, я не отступлю! Сядешь у меня и не вякнешь! Еще и за Наташу ответишь, что спрыгнуть заставила! За увечья пожизненным расплатишься!
– Хватит, отпусти! Поняла я! Поняла!
Она пугается, начинает реветь и затихает. Вытирает нос кулаком, и вот в этом они действительно с дочерью похожи. Разве что горечь у каждого своя.
– Девушка, что? Уже не нужно вызывать полицию? У меня зять работает в отделе по борьбе с организованной преступностью, давайте я прямо ему позвоню? А вдруг за ней банда стоит? Всех сразу и повяжут!
Я совсем забыла о мужчине. А он молодец, сразу сообразил.
– Нет, спасибо! – я нахожу в себе силы поблагодарить человека кивком. – Она мне сейчас все вернет. Ведь вернешь?! – протягиваю ладонь, и мать Белуги трясущейся рукой отдает цепочку. Шепчет, словно яд сплевывает:
– Сука.
– Вот и хорошо, что поняла. – Я отпускаю ее и отступаю на шаг, пытаясь унять дыхание. – Девчонка у тебя хорошая, не будешь трогать – человеком вырастет, не в пример тебе. Уж мы постараемся. Завтра же найдешь ее в больнице.
– Что?
– Что слышала! Придешь и скажешь, что уезжаешь. Далеко на север – лечиться от пьянки. Скажешь, чтобы училась, и училась хорошо! Она у тебя книги любит – скажи, пусть читает. И приди трезвая, дай ей запомнить тебя матерью, для которой дочь – это не пустые слова и не способ заработка. И чтобы письма писала! И сыну, и дочери, поняла?! А теперь пошла отсюда, дрянь! Видеть тебя не могу!
Я возвращаюсь во двор детского дома с колотящимся сердцем и на непослушных ногах. Егор подбирает мои босоножки и идет рядом. Десятилетняя Надя берет за руку, прижимается к моему боку, и хлюпает носом все время, пока «скорая» перекладывает Белугу на носилки и увозит в больницу.
– Светлана Анатольевна, а Наташа выздоровеет?
– Конечно, Надя. Обязательно.
– Она больше не убежит?
– Не знаю, – и я правда не знаю.
От группки взволнованных воспитателей, окруженных детьми, отходит заведующая, подходит ближе и просит.
– Светочка, Ираида уехала, запри медпункт, пожалуйста. И останься сегодня на часик после работы, очень прошу! Сама понимаешь, надо успокоить детей – Белугина сильно травмировалась, и все на их глазах.
– Хорошо, Ольга Владимировна. Конечно.
Я поворачиваюсь, чтобы окликнуть Егора. Где-то у паренька моя обувь, но почему-то не могу найти его взглядом. Жара, волнение и перенесенный стресс – все в один момент подкатывает к горлу, заставляя ощутить приступ острой тошноты. Слабость накрывает с головой, и воздух кажется настолько плотным, что его не вдохнуть.
– Светлана Анатольевна, вам плохо?
– Что?
– Вы побледнели. Светлана Анатольевна!
Да, мне плохо. Мне вдруг становится настолько нехорошо, что даже не получается устоять на ногах. Только удивиться, что я, кажется, первый раз в жизни теряю сознание.
– Егор, помоги… – успеваю сказать, чувствуя, как подламываются колени, и слышу крик:
– Помогите!
– Ну, наконец-то она пришла в себя. Света, ты меня слышишь? Света?!
– Да, Ольга Владимировна, слышу…
Я прихожу в себя, словно выныриваю со дна темного океана на свет, и в глаза сразу же бьют солнечные лучи.
– Дети, кто-нибудь принесите скорее Светлане Анатольевне воды и мокрое полотенце! Светочка, ну и напугала же ты нас! Сначала Наташу забрали, потом тебе стало плохо, а у нас даже номера телефона твоего мужа нет!
Я лежу на лавочке, куда меня положили руки воспитанников, жмурюсь от солнца, прикрывая глаза ладонью. Слабость в теле ужасная, на висках выступила испарина, а сердце так частит, словно зашлось в испуге.