Янина Корбут – Малахитница (страница 9)
— Одного понять не могу. Зачем убивать-то?
— А задолжал ваш Савелий в Екатеринбурге одному крупному кредитору, так? Прокофьеву, — вмешался в разговор исправник, доселе сохранявший удивительное спокойствие. — Кабы не пуговица эта, простой парень Егорий Меркулов отправился бы на каторгу. Без вины. А ваш Савелий — снова играть в карты и делать новые долги. Мог ведь пользу Отечеству принести после учебы в Межевом корпусе. Вместо этого с наемным душегубом на пару вашего управляющего прикончили. Однако в спешке пуговицу, сорванную с мундира в схватке, не заметили. Иннокентий Палыч, распорядитесь освободить Егория Меркулова и задержать Савелия Барышева.
Марьюшка стояла у ограды, провожая взглядом стражников, которые вместе с Барышевым последовали к его особняку. До ее ушей донеслось:
— Эх, отомстила мне Каменная Девка!
Марьюшке стало жалко Барышева. Еще бы: Савелий — его единственный наследник. Себя ей тоже хотелось пожалеть: ни отца, ни матери, ни дома. Сама она — последняя в роду Сизовых. Зато у нее теперь есть Егорушка! И он свободен. Вот только где они будут жить? Сироты оба. Что ж, на время приютить их обещала старая Даниловна. А там… они, конечно, поженятся. Все у них еще будет. И станут они жить долго и счастливо, как и положено любящим.
Мягко урчали старенькие толкатели, поднимая буруны за кормой. Калданка ходко шла вверх по реке. Мимо тянулся глинистый берег и облезлая, весенняя тайга. Скука.
Вся моя забота — сидеть на упруге да пополнять заряд тех самых толкателей. Обидное занятие для одаренного, даже для такого невеликого рангом, как я.
Я посмотрел на своего единственного спутника, крепкого бородатого деда в барских одежках и простом картузе. Тот курил трубку и сурово смотрел вдаль, не обращая на меня внимания. Ничего не менялось с самого утра.
К этому молчаливому деду меня определили то ли слугой, то ли еще каким помощником. Зовут его Иван Дмитриевич, и он настоящий граф, но просит называть себя без титулов — наставником, хотя ничему и не учит. Впрочем, не бьет, и ладно. Вот разбогатею, выкуплю себя и сестренку, и не будет надо мной начальника, а пока можно и потерпеть.
Прикрыв веки, я обратился к дару, и улыбка тронула губы. Внизу под денницей то и дело мелькали огненные искорки. В реке есть золото! И я найду, откуда оно там появилось. Хорошо быть рудознатцем.
Калданка дернулась. Толкатели закашляли, засбоили. Не любят они внешней силы. Пришлось погасить дар и открыть глаза. Ход выровнялся, аппараты снова заурчали ровно.
Взглянул на наставника, все спокойно, он и усом не повел, но надо быть осторожнее. Незаметно достал из кошеля деревянную фигурку и принялся править ей лицо.
Не успел я сосредоточиться, как вздрогнул от неожиданности. По округе разнесся потусторонний, пронзительный смех. Рука соскочила, резец полоснул по пальцу, и окропленная кровью фигурка улетела в реку. Прямо в сине-зеленую морду чудища.
— Бллаггоддарствую, — пробулькало чудище и исчезло под водой, взмахнув напоследок спутанной гривой водорослей.
— Мор тебя побери, что это? — закричал я.
— Это, Степан, Йинк-Вэрт Эви — дух воды. И вы только что принесли ей жертву, — пояснил наставник.
Кажется, это первый раз, когда я от него услышал что-то кроме команд.
Блестящее тело мелькнуло в воздухе, и в мое лицо ударилась рыба, холодная и мокрая.
— А вот и ответный дар, — хрипло засмеялся Иван Дмитриевич. — Понравилось ей ваше подношение.
Вслед за первой рыбиной в меня прилетела вторая и третья, и вскоре под моими ногами шевелилась серебристая горка, а я отплевывался от тины и слизи.
— Это что же за язычество-то тут у вас такое? — возмутился я.
Смех наставника перешел в каркающий хохот.
Противный старикан. Нет бы помочь, а он издевается. Порезанный палец болел. Лицо стыло от воды, запах рыбы все никак не уходил.
— Такое же язычество, как и вы, одаренные, — отсмеявшись, сказал наставник. — Дух — это магическое явление с зачатками разума. У вогулов нет одаренных, зато остались духи.
Иван Дмитриевич пыхнул своей трубкой. Ветер бросил клуб дыма мне в лицо.
— Как это нет одаренных? — удивился я, морщась от смеси табака и рыбы.
— А вот так. Ни одного случая за сто лет. Не болеют они мором и не становятся одаренными. Потому мы с вами и здесь. Чтобы понять почему.
Я посмотрел на Ивана Дмитриевича с уважением. Вот оно значит как. Победить мор хочет. А я уж было подумал, что вздорный барин из ума выжил, с язычниками спутался.
— И вот что, юноша. Не вздумайте больше кровь свою жертвовать. Кровь одаренных — большое искушение для духов. Можно и чудовище породить.
— Так это из-за капельки крови все? — кивнул я на рыбу.
— Не только. Чем сложнее с чем-то расстаться, тем ценнее жертва. А фигурки вам дороги, — утвердительно сказал наставник и замолчал. — Кстати, зачем вы все время вырезаете одно и то же? Невесту в городе оставили?
— Нет, — зло буркнул я, чувствуя, как краска заливает щеки. — Это сестра. Она в приюте.
Наставник посмотрел на меня исподлобья, покачал головой и сказал:
— Натуральный волчонок.
Он снова уставился вдаль, как будто ничего и не было. Странно, но мне стало жаль прерванной беседы. Я вздохнул, покопался в кошеле и достал свежую заготовку.
В стойбище мы прибыли под вечер. Пока наставник медленно правил вдоль берега, я рассматривал вогулов. Бедно тут, конечно. Домишки маленькие с земляными крышами, местами даже просто землянки или шатры из шкур. Но народ ничего так, все в обувке да в одежке добротной, кожаной. Детишек много бегает. Вздыхаю завидуя. Хорошо им при живых мамках-то.
— Опять живи хорошо, Иван Дмитриевич, — поприветствовал нас встречающий вогул, едва мы пристали к мосткам.
— Пайся, рума Елгоза, — степенно ответил наставник. — Заехал вот к вам, по дороге на Сосновку. Как тут у вас дела? По моему вопросу новое что есть?
Ответить Елгоза не успел. Над головой раздался свист, хлопок, и нас накрыло облаком пыли.
Я уткнулся в колени, боясь глубоко вдохнуть. Рядом кашляли. На берегу что-то кричали. Судя по тону — ругались. Глаза слезились. Нос чесался.
— Да что тут такое творится? Снова духи или еще напасть какая?
Когда я наконец-то протер глаза, пыль уже осела. Первое, что заметил, был яркий, блестящий бок цеппелина над лесом. Непростого, видно, цеппелина, с гербом и вензелями на гондоле. Он уходил прочь, то и дело меняя направление.
«Это они что, бомбу, что ли, бросили? Зачем?» — подумал я.
Перевел взгляд на стойбище. Все цело, не порушено. Серое только от пыли.
— Ненпыг! Никак не уймутся! — зло прорычал Елгоза, грозя кулаком вслед цеппелину. — Вот я ваш небесный пузырь прострелю!
— Не вздумайте по ним палить. Строгановы не простят, стойбище вырежут. А с этими шалопаями я помогу. Вернусь только и поговорю с Николаем. Он человек здравый, быстро урезонит родственников, — посоветовал Иван Дмитриевич.
Он закашлялся, поправил картуз и спросил:
— Что они еще тут успели натворить?
— Оленей пугали. Калданки уводили. Да грязь вот кидали, как сейчас. Подкрадутся под колдовством своим, напакостят и потом показываются. Для смеху, наверное, и куражу, — ответил, успокаиваясь, Елгоза.
— Ничего. Потерпите немного. Найду на них управу, да и от барона откуп будет.
— Ну, коли так, потерпим. Только ты это, не пропадай до осени, как в тот раз. Я людям-то объясню, да только не одним нам они насолили. Кто-то и сорваться может, — попросил вогул.
— В этот раз надолго и не хотел. Вот Степана надо к тайге приучить. Месяц повожу, и вернемся, — сказал наставник, кивнув в мою сторону.
— А что за народ такой вогулы? — спросил я Ивана Дмитриевича на следующий день.
Мы снова плыли вверх по течению. Река с каждым часом становилась уже и быстрее.
— Хороший народ. Живут тут испокон веков. Охотятся, оленей пасут, рыбу ловят. Не смотрите, что с виду дикари. Мудрости у них много. Потерянной нами мудрости, — ответил наставник.
— И какой же мудрости-то? Как медведя завалить? — удивился я.
— А хотя бы и так. Они считают медведя родней. Просто так не убивают, как некоторые трофея ради. И духи им родня. Ведь и у нас были духи, давным-давно, когда у людей еще и магии никакой не было. А сейчас они где? Только в сказках и остались. Считайте, что, изучая вогулов, мы узнаем, как жили наши предки.
Наставник что-то углядел впереди, сбавил ход и вскоре свернул в боковую протоку. Берега тут совсем близко, русло извилистое да камышом поросшее, пришлось замолчать.
Мы около получаса петляли, уворачивались от низких веток, и вот, наконец, вырвались на открытое место. Ну как открытое. Небольшое озерцо. Но широкая вода и низкие кусты по дальнему краю давали ощущение простора. Солнце клонилось к закату, а небо отливало какой-то запредельной, почти ночной синевой. Толкатели стихли, и стало слышно щебет птиц и шорох ветра по кронам.
— Какая красота! — не выдержал я, вдохнув полной грудью лесные ароматы.
— То ли еще будет, — улыбнулся наставник. — Места тут диво как хороши. Мы еще с вами в горы заберемся, увидите. А сейчас берите весло и помогайте.
Калданку мы до сухого так и не дотянули. Да и неважно, течения нет, камыши плотно держат, не уплывет. Вот только пришлось разгружаться как есть. Брести с поклажей по грязи, а потом еще и на крутой берег карабкаться. Устал, сил нет. Наставник как поднялся со мной первый раз, указал поляну под лагерь, так и ушел куда-то.