Янина Хмель – Письма из-под виселицы (страница 1)
Янина Хмель
Письма из-под виселицы
Кровью чувств ласкать чужие души
Железная дверь захлопнулась за моей спиной, зацепив край рабочего халата.
– Замечательно! – буркнул вслух я и потянул за халат, оставив застрявшую часть за дверью.
Злой в первую очередь на себя, я стоял в порванном халате в тёмном, пахнущем сыростью и плесенью подвале. Нащупал рукой выключатель, свет зажёгся не с первого раза: выключатель заржавел.
Давно сюда никто не заглядывал. Или заглядывал, но вполне обходился без света. От сантиметров пыли на полках слезились глаза.
Начальник отправил меня сюда сортировать в алфавитном порядке коробки бывших пациентов. Такое вот наказание за то, что я не умею держать язык за зубами. Вдогонку добавили ещё и ночные дежурства. Так что для злости у меня были причины.
Не знаю, что мешает больнице содержать это всё хотя бы в отдалённом порядке. Наверное, не так часто кто-то высказывал своё недовольство начальству, за что можно было отправить в подвал.
Коробки были помяты, будто их пинали ногами, а иные даже не были закрыты, стояли одна на одной, как будто какой-то псих пытался построить башню. Первым делом я расставил коробки по одной: не особо хотелось потом ещё и содержимое раскладывать по коробкам, догадываясь, что куда положить.
За столь нудным занятием я провёл половину рабочей смены. И только хотел покинуть подвал, уже находясь около железной двери, как где-то в дальнем углу послышался шум. Скорее всего, одна из коробок всё-таки упала. Я вновь нащупал выключатель и вернулся к стеллажам.
Коробка не просто упала: всё её содержимое вывалилось и рассы́палось по полу. Я раздражённо выдохнул и присел, чтобы убрать всё обратно.
Имущество некой Виолетты К. состояло из конвертов в стопках, перевязанных разноцветными лентами, и старого пера с чернильницей. Любопытство заиграло на кончиках пальцев, но я не стал развязывать ленты. Нельзя читать чужие письма без разрешения отправителя или получателя. И всё бы ничего, но последний свёрток, перевязанный алой лентой, развязался прямо в моей руке.
Эти письма очень хотели быть прочитанными.
В связке было восемь конвертов. Самодельные. Пожелтевшие. Без адресов. На каждом конверте ровным мелким почерком было написано:
Внутренний голос шептал мне, чтобы я вернул всё в коробку. Потом закрыл коробку крышкой и поставил на стеллаж, на котором сверху была приклеена буква «К». А после быстрым шагом ушёл из подвала.
Не знаю, по какой причине, но письма не выходили у меня из головы. Где остальные вещи этой бесфамильной пациентки? Обычно всё складывалось в одну коробку.
Закрывая подвальную дверь на ключ, я заметил Алевтину.
– Привет, давно ждёшь?
– Успела соскучиться. – Алевтина подошла ближе и поцеловала меня в щёку. Потом отстранилась и нахмурилась: – Вытирал полки халатом?
– Тряпку не захватил, – пожал плечами я.
– Сегодня ночное дежурство?
Я кивнул. Теперь понятно, почему она без настроения.
– Хочешь, с тобой останусь?
– Езжай домой, – я погладил её по спине.
Алевтина недовольно фыркнула и прошла вперёд.
Я молча зашёл к себе в кабинет. Она, тоже не проронив ни слова, зашла следом.
– Халат смени. А то больше на пациента похож, чем на доктора.
Я усмехнулся и подошёл к шкафу.
– Давай заберу, постираю.
– Я взрослый мальчик…
– Который по-взрослому договорился, а теперь разбирает подвал и семь ночей подряд будет дежурить, – прошипела она, вырвав халат из моих рук.
Я ничего не ответил.
– Скоро до личной палаты договоришься!
Я опять промолчал, надевая чистый халат.
– Конечно, дежурить интереснее, чем проводить вечера со своей девушкой…
– Езжай домой, – повторил я.
– До завтра, – Алевтина недовольно закатила глаза и ушла.
Стоило десять раз подумать, прежде чем начинать отношения с коллегой. А я, видимо, подумал только девять. И именно того десятого раза не хватило, чтобы принять правильное решение.
Месяц назад я перевёлся в частную клинику на окраине родного города. Я пытался вырваться за его пределы, но всё равно вернулся. Стало быть, где родился, там и пригодился. И уже успел впасть в немилость начальника. И завести романтические отношения с коллегой.
Алевтина числилась на хорошем счету: лишнего не скажет, даже если подумает. Будет тихо выдавать лекарства «психам», не задавая вопросов «зачем это?» и «почему ему?».
Свою профессию я выбрал осознанно и для того, чтобы разбираться в больных душах, а не усугублять их проблемы. В мире психиатрии так считают немногие. Если псих не нужен своим родным, то отчего он должен быть нужен психиатру?
Вот за такое несогласие я и отбываю наказание, а моя девушка не разделяет мои взгляды.
В клинике на данный момент числится восемь пациентов. Уделить своё время каждому из них, разобраться в проблемах и помочь их решению не составляет для меня труда. Никого из них не навещают, чтобы поинтересоваться о состоянии души. Их души интересны только мне.
Пропуская первые семь палат, потому что они пустые, прохожу в палату №8 к Софии. Она уже пятый год находится в лечебнице. У неё истерическое расстройство. Сейчас ей двадцать пять. Она эмоционально нестабильна, импульсивна и требует постоянного внимания к себе. София из обеспеченной семьи. Но, как и остальные пациенты лечебницы, стала обузой. Она лишь оскверняла «чистое» имя семьи. Родственники устали терпеть истеричные выходки Софии и под чужой фамилией упекли её в частную клинику в другой город.
Я приоткрыл дверь: пациентка мирно посапывала.
– София? – окликнул её, чтобы убедиться.
Она даже не повернулась на мой голос. За последнюю неделю я впервые видел на её спящем лице умиротворение и улыбку.
Я подошёл к двери палаты №13. Прислушался. Здесь находилась самая маленькая пациентка. У тринадцатилетней Таи аутизм. Она никогда не знала материнской любви: мать отказалась от неё ещё в роддоме. И сейчас Тая с опаской реагировала на любое проявление любви и заботы в свой адрес. Моя самая молчаливая пациентка, с которой мы общаемся посредством её рисунков. Как правило, аутисты не впускают в свой мир новых людей. Они и на присутствие «старых» реагируют отстранённо. Но мне удалось найти подход к Тае.
Она привыкла спать с включённым светом. И сейчас сквозь щель внизу виднелась яркая полоска.
В этой больнице она с семи лет. В её палате мало что меняется. Только табличка на двери: 7,8,9,10,11,12,13… Каждый год. Дети-аутисты не дружат с математикой, цифры находятся далеко за пределами их вселенной. Но Тае было важно, чтобы табличка на двери палаты показывала её возраст.
Я приоткрыл дверь: Тая не спала. Она смотрела в окно на звёзды. Моё личное наблюдение: эта палата имела самое большое окно во всём здании, с самым широким подоконником, на котором можно было без опаски сидеть, стоять, лежать, прыгать. Знала ли Тая об этом? Она здесь шесть лет и ни разу не была в других палатах. Сейчас она, как обычно, сидела в углу подоконника, вытянув ноги в другой угол, и смотрела на ночные спутники, высоко задрав подбородок.
– Тая, – позвал её я.
Она едва заметно кивнула. Я прикрыл за собой дверь и медленно подошёл к подоконнику. Тая выполняла свой постоянный ритуал: в правой руке она нежно держала своё левое запястье и водила большим пальцем по внутренней стороне. Будто бы каждый раз проверяла свой пульс. Я заметил, что она делала так даже во сне. Это что-то значило для неё. Что-то, что было ей важно.
Однажды я спросил у неё, зачем она постоянно проверяет свой пульс. Тогда она впервые подняла на меня большие серые глаза. И впервые заговорила со мной. Она медленно протянула мне левую руку и прошептала: «Чувствуешь?» С её позволения я прикоснулся к ней. «Чувствуешь? Тук-тук-тук…» – ещё тише сказала Тая, как будто выдавая мне свою самую сокровенную тайну.
– Чувствуешь? – прошептал я сейчас, в нашем общении это было кодовым словом.
– Тук-тук-тук… – тихо произнесла она и перевела взгляд на меня. А в её больших серых глазах отражались звёзды.
– Такое красивое небо. Тебе нравится?
Я понял, что не сто́ит выводить её из выдуманного мирка. Нужно получить позволение, чтобы иногда заходить туда. Там ей хорошо и уютно.
Подушечками своих маленьких пальчиков она пыталась прочувствовать окружающий мир, а свои чувства выражала на бумаге, окуная эти пальчики в акварель. Так она разговаривала. Тая никогда не использовала чёрный цвет.
– Звёзды тук-тук-тук, – отвечала мне она.
Возможно, она считала звёзды, как считала и свой пульс.
– Когда звёзды уснут, ты тоже пойдёшь спать, пообещай мне, Тая.
Укладывать её спать силой не имело смысла. Получить её доверие очень непросто, а разрушить его можно в считаные секунды.
Тая едва заметно кивнула мне в ответ. Я медленно дотронулся до её запястья, она улыбнулась, и я оставил её наедине со звёздами.
Я вышел из палаты Таи и остановился возле двери с табличкой «17». За этой дверью тоже не спали. И неудивительно: пациент с диагнозом «эндогенная депрессия», тридцатипятилетний Плотон, уже три года находился здесь и всё это время страдал от бессонницы.