Янина Хмель – Письма из-под виселицы (страница 4)
– Они больше не поступят так, – уверил Катерину я и медленно опустил её руки. – У тебя вчера была очень красивая причёска, ты сама сделала её?
Катерина не реагировала на мои слова и всё ещё смотрела сквозь меня. Я привстал и помог подняться с колен ей. Она повиновалась.
– А сегодня вам не нравится моя причёска? – обижено спросила Катерина.
Я усадил её на кровать. Её длинные волосы неаккуратными запутанными прядями спадали с плеч.
– Вчера было интереснее, – подмигнул ей и присел рядом.
– Ну вот ещё! Они считают, что я не могу сама убрать свою постель! – фыркнула она и с яростью помяла покрывало.
– Кэтти…
Она перестала мять постель и заинтересованно посмотрела на меня. Теперь её взгляд не был пустым. Она резко выпрямилась и подбежала к окну, распахнув его настежь.
– Последний майский воздух, – она втянула его полной грудью и на выдохе скороговоркой выпалила: – А завтра будет лето. Я люблю лето. А вы?
Она присела возле меня и замерла.
– Я люблю весну, – ответил я.
– В моей комнате больше не будет майских цветов. Они всё испортили…
– Кэтти, в твоей жизни ещё будет не один май.
Она улыбнулась и начала заплетать косу.
– Я могу оставить тебя одну?
– Только не присылайте ко мне её! Я ей не нравлюсь!
Я кивнул и вышел из её палаты. Подошёл к посту и вернул неиспользованный шприц Инне.
– Ну ты волшебник, – подмигнула мне Инна. – Перекур?
Кэтти попала в лечебницу в двадцать лет – на пике своей молодости. Она была более переменчива в настроениях, когда я перевёлся сюда месяц назад. Сейчас же симптомы её болезни были умеренными. Если бы она находилась в своей естественной среде, то её перепады эмоциональности случались бы ещё реже. Она более склонна к хорошим возвышенным настроениям, истерики с ней случаются не особо часто.
Диагноз ей поставили в пятнадцать, когда на уроке химии по непонятной причине она швырнула колбу с раствором в стену и ударила по лицу подбежавшую к ней учительницу. А дальше: нервный срыв, отца к директору, разговор со школьным психологом и выявление первых симптомов биполярного расстройства.
Мать Катерины умерла от рака, когда девочке было тринадцать. Её истерики и срывы в течение года после потери списывали на раннюю утрату дорогого и очень близкого человека, никто не предполагал, что это первые симптомы психического расстройства.
Отец начал пить и не уделял должного внимания дочери, а она нуждалась в заботе и поддержке как никогда.
С пятнадцати лет Катерину поставили на учёт к психологу, а после и вовсе перевели к психиатру, когда её поведение стало неконтролируемым.
Отец спился и умер, когда Кэтти исполнилось двадцать.
Через месяц она попала в психиатрическую лечебницу, потому что смерть отца вызвала у неё другие эмоции, которые проявлялись не слезами и горем, а истерическим смехом. Первый год в лечебнице её пичкали психотропными. Как молодому сознанию прийти в порядок, если его пошатнувшееся положение только усугубляли, а не пытались вылечить? Второй год лечения Катерина провела в камере-одиночке, как особо буйная и нервозная пациентка. И опять-таки вопрос: как ей в одиночку справляться с переполнявшими её эмоциями, да ещё и запертой в четырёх стенах? Её крики о помощи ударялись о глухую стену. Она звала, но к ней никто не приходил. На третий год она замолкла. И её стали выводить за пределы одиночной камеры. Она искренне радовалась всему: солнцу, дождю, снегу, ветру, цветам и даже другим пациентам. Её перевели в палату в общем коридоре.
Катерина не затаила обиду и всё равно отдавала предпочтение положительным эмоциям, чаще бывая слишком счастливой, чем слишком несчастной. Есть ли хотя бы мизерный шанс, что её душа вылечится от недуга, и Кэтти сможет вернуться к обычной жизни? Я считаю, что есть, если к ней обращаться как к обычному человеку, считаясь с каждой её эмоцией.
Когда я докуривал, ко мне подошла Алевтина. Она уже была переодета и собиралась домой, её смена подошла к концу.
– Это письмо действительно предназначалось не мне, – я заговорил первый, выбросив окурок в урну. – Случайно захватил его из коробки в подвале, когда сортировал их.
– Ладно, – безучастно сказала Алевтина.
– У тебя завтра ночное дежурство? – перевёл тему разговора я.
– Да, – в таком же духе отвечала она.
– Ты хочешь ещё о чём-то поговорить?
– Нет.
Я притянул её к себе.
– Я уважаю тебя. И себя. Ты у меня одна.
– Я знаю. Прости мне мою вспыльчивость, – вздохнула Алевтина.
– Спасибо за халат, – я поцеловал её в макушку.
– А толку, что я его стирала! – усмехнулась она. – Оторванный кусок я не нашла в кармане, чтобы пришить.
Алевтина уехала домой, а я вернулся в здание. Подошёл к посту и поинтересовался у Инны:
– Всё спокойно?
– Как всегда, когда здесь ты.
– Инн, а где хранятся дела прошлых пациентов? – как бы невзначай спросил я.
– Ты хочешь узнать о ком-то конкретном или просто изучить все? – вопросом на вопрос ответила Инна.
– И то и другое, – не соврал я.
– Все дела – как старых, так и текущих – находятся в хранилище возле подвала. Электронной базы, как знаешь, у нас нет. Ключ есть от хранилища?
– Есть. Не знал, что там и дела старых пациентов тоже.
– А ты ещё раз нахами Калусовскому, так он и туда тебя отправит сортировать дела по алфавиту, – рассмеялась Инна.
Я ответил ей улыбкой и направился к хранилищу:
– Если что-то выйдет из-под контроля, ты знаешь, где меня найти.
Папки с личными делами находились в таком же беспорядке, как и коробки с вещами пациентов. Сначала руки потянулись отсортировать их по алфавиту, и я сам рассмеялся этому порыву, потом принялся искать дела всех Виолетт, но мои попытки не увенчались успехом. После я стал пересматривать дела всех пациенток, чьи фамилии начинались на «К», но и это не дало ожидаемого результата. Напоследок я просто перебрал все оставшиеся дела, но среди них не было никаких Виолетт и никаких Вайлет. И даже с именем на «В» оказалась только Виктория, которая умерла девять лет назад, а фамилия её была на «Т».
Я протяжно выдохнул. Дальнейшие поиски не имели смысла – у меня не было иной информации, касающейся моей «подруги по переписке». Расспрашивать о ней у персонала я не собирался, решил прочитать её письма – может быть, там найду какие-нибудь зацепки.
Убедившись, что мои пациенты в порядке, до ночного обхода я уединился у себя в кабинете с первым письмом в руках, попивая кофе, чтобы не уснуть. Это письмо оказалось значительно длиннее предыдущего, и в нём я получил кое-какие ответы. Однако и вопросов тоже прибавилось.