Янина Береснева – Белая колбаса любви (страница 32)

— А, ну так говорю же, приехал недели две назад, нашел меня. Говорит, старый друг Бориса, узнал о несчастье, был в нашем городе, решил засвидетельствовать почтение вдове.

Видя мой недоуменный взгляд, Лариса пояснила:

— Он знал Борьку еще в тот период, когда его женой была я. Ну, и обратился ко мне, чтобы на кладбище свозила, и все такое. А мне что, жалко? Мужик видно солидный, при деньгах. Я его, правда, не помню, но у Борьки тогда друзей было как грязи, всех разве упомнишь? Ну, мы на кладбище съездили, а тебя он решил не беспокоить, раз уж вы не знакомы. Я ему про ограбление и про Борькину смерть рассказала, так он все охал, что же у нас такое делается, ну и намекал вроде как, что такой даме как я здесь не место. А я что, против? Я бы хоть завтра уехала, вот оболтуса пристроить бы. После того, как в Петюшу стреляли, я вообще сама не своя, хорошо хоть Игорь меня поддержал. В гости приезжает, в рестораны водит, всячески старается отвлечь.

Лариса снова расчувствовалась, промокнула глаза платком и завздыхала.

— А чего это вы про него спрашиваете? — вдруг нахмурилась она. — Он что, к тебе тоже клеился? — тут она свела брови в одну точку и сфокусировала на мне свой взор.

— Ко мне, ко мне он клеился, — кашлянув, встряла Пелагея. Тут брови Лариски поползли вверх, а я даже испугалась, что они случайно покинут пределы лица.

— Да ну? — не поверила она, и я была с ней солидарна.

— Да-да. Иду я как-то мимо синагоги, — бодро начала Пелагея, а я чуть не поперхнулась и уставилась в окно с тоской. Сейчас Лариса пошлет нас куда подальше и про дядю больше ничего не расскажет.

— Ну, так вот, — продолжила Пелагея, — иду я, настроение благостное, весна, а тут он из дверей — шасть. И прямиком ко мне. Девушка, говорит, давайте я вас проведу. А я ему…

— Погоди, а что он делал в синагоге? — видимо, Лариса соображала лучше, чем я думала.

— Ну, он же из Израиля, — вяло вклинилась я, пытаясь спасти трещащую по швам историю, а Лариса закивала. Пелагея как будто не замечала странностей в своем рассказе и увлеченно фантазировала:

— Вот и прицепился ко мне, точно репей. Нравишься ты мне, говорит. Сил нет. А я ему: ты, поди, женатый, а голову мне морочишь? Хоть он и клялся-божился, но я-то стреляный воробей. В меня как-то раз даже стреляли.

— Куда попали? В голову? — шепотом процедила я, но, к счастью, услышана не была. Пелагея продолжала:

— Дай, думаю, прослежу за ним. Вот и выследила на свою голову.

С моей точки зрения история была в высшей степени идиотская, но Лариса изрядно выпила и подвоха явно не заметила.

— Вот гад, а мне все «Ларисочка, Ларисочка», а я сразу поняла — бабник он. Еще и в синагогу ходит. Когда только успел, ведь говорит, недавно в городе. У него, может, таких дур тут с десяток. Гнать его надо в шею.

— Вот и я говорю: небось женатый, — поддакнула Пелагея.

— Не знаю, кольца точно не носит. Говорит, давно разведен. Фирма своя в Израиле. Что-то с кондиционерами связано… В нашем городе проездом, а задержался, потому что я ему понравилась. Петухом ходил, солидный с виду, а сам волосы красит.

— В смысле? — удивилась я.

— Ну, седину себе выкрасил, вроде как мужественнее от этого выглядит. Мужики все придурки и выпендрежники. Говорю, произвести впечатление хотел. Я же по первому образованию парикмахер, — тут Лариса скривилась, потому что не любила вспоминать этот период своей жизни.

— Вот и вижу, когда волосы крашеные. Так что он, может, не только бабами интересуется, а и того хуже, — загрустила она. — Надо его прощупать.

На этой грустной ноте мы как раз подъехали к ее дому и попрощались, попросив ее не сообщать о нашем интересе дяде. Заверив нас в том, что она нема, как кит, Лариса попорхала в свой подъезд.

— Как же, Лариса ему нужна. Денежки он ищет, вот что, — заявила Пелагея, как только машина отъехала. — И крутится вокруг Ларки не случайно, надеется что-то разнюхать. Не удивлюсь, что мужика за фотками в квартиру Зверева он послал. Описание подходит: высокий, шляпу нахлобучил — вот и весь маскарад. Только откуда у него ключи? Значит, он действует не вслепую, что-то ему известно об убийстве, не иначе. И возможности есть.

Я задумчиво смотрела в окно, не спеша с выводами. Таксист возвращался назад той же дорогой и, проезжая мимо гостиницы, мы затормозили на светофоре. Тут я и заметила выходящего из такси Алексея. Верный друг Толик не замедлил появиться следом, и оба наших товарища устремились к центральному входу гостиницы «Азимут».

— Полюбуйся, — вздохнула я, указывая на них Пелагее. — Видимо, не одни мы не спим.

— Вот гады, — всплеснула она руками, — думают, что мы дрыхнем, вот и рванули по своим злодейским делам.

— Не это меня волнует, а то, что они идут по нашим следам. Значит, про дядю из Израиля не одни мы знаем.

— Так, может, это все-таки их сообщник? — охнула Пелагея. — Они и нас порешат, и Ларку заодно, как свидетеля.

Я шикнула на нее, потому что таксист уже давно с подозрением поглядывал на нас в зеркало заднего вида, и мы примолкли. Тут водитель, всю дорогу о чем-то размышлявший, ожил и задал оригинальный вопрос:

— А правда, что миром правят масоны?

Обращался он почему-то к Пелагее, но та взглянула на него волком, и дядька, стушевавшись, пояснил:

— Ну, вы же в синагогу ходите, значит, стало быть, в курсе…

— Миром правит бабло, дядя, — вздохнула Пелагея. — Потому его все и ищут. А от него одни неприятности. Кати к кинотеатру «Луч».

Я совсем забыла, что у нас намечается еще встреча с лохматым. Время для разговоров было позднее. К тому же, как мы найдем квартиру его Катьки, не зная точного адреса?

Но таксист уже резво развернулся, а я уткнулась носом в стекло и помалкивала.

Высадившись возле кинотеатра, мы благополучно слились с толпой, вывалившей оттуда после окончания последнего сеанса, и завернули за угол. Дом, который нам был нужен, располагался сразу же за парковкой.

Мы немного помотали головами, изучая ситуацию: я обрадовалась, что подъезда здесь всего два: не придется долго рыскать. Домофоны отсутствовали, поэтому мы беспрепятственно вошли в первый подъезд и даже позвонили в две квартиры: в одной нам не открыли, а из двери второй показалась голова мужика, по виду очень смахивающего на Мишаню-спортсмена.

— Где Катька живет? — гаркнула Пелагея, не дав ему опомниться.

— Шаболда эта? В смысле, Шабалина? Так в другом подъезде, квартира как моя расположена. Таскаются кому не попадя, отвлекают, — обиделся он. — Только ее нет, уехала вчера, я во дворе сидел, в домино с мужиками, а она соседке говорила, что к тетке собралась, в Зареченск. А еще ее сегодня мужик какой-то высокий искал, даже на бутылку мне дал. Это при живом-то хахале. Шаболда, я же говорю. У нее вечно двери нараспашку…

Тут он высунулся по пояс и посмотрел на нас с интересом:

— Информация денег стоит.

Пелагея плюнула, а я застыдилась, что отвлекла человека от бутылки, и сунула ему пару сотен. В молчании мы потрусили во второй подъезд и застыли перед дверью, обтянутой кой-где треснувшей кожей молодого дермантина.

— Звони! Только зря это, скорее всего, и лохматого тут нет, раз подружка укатила, — шикнула я, а Пелагея принялась остервенело давить на кнопку звонка. Тишина за дверью смутила бы любого, но только не ее.

Привалившись спиной к косяку, Пелагея сделала мне знак глазами, и я уже было подумала, что она опять полезет за отмычкой, как вдруг дверь немного подалась вперед. Неожиданно образовавшаяся щель меня заинтересовала. Конечно, во всех дрянных книжках приоткрытая дверь обычно настораживает, но алкаш сказал, что Катька дверей не закрывает. А если дома хозяйничает Славка, так и подавно мог держать дверь приоткрытой в ожидании дружка, выбежавшего в ларек за пивом. Не задумываясь, я вошла в темный коридор, чуть не споткнувшись о чьи-то ботинки.

— Ботинки тут, — почему-то зашептала Пелагея, — значит, и Славка этот где-то в квартире. Спит. Поди, нализался, не слышит ничего.

— Эй, малахольный, выходи, — гаркнула она, с хозяйским видом водворяясь в единственную комнату, тонувшую в темноте. Я выглянула из-за ее плеча, но в свете уличного фонаря было видно, что комната пустует.

Тут мне стало как-то не по себе: все-таки мы в чужой квартире, а ведем себя так нагло. Хотя и поделом этому гаду, он меня вообще связал и напугал до смерти, так что церемониться с ним я не обязана. Видимо, эти мысли придали мне решимости, и я направилась в кухню. Распахнув прикрытую дверь, я увидела Славку, сидящего на стуле. Голова его возлежала на столе, а руки висели безжизненными плетьми.

— Нализался, я же говорила, — с удовлетворением констатировала Пелагея, следую за мной. Мой батя так постоянно спал: раз — и мордой в холодец.

Я кивнула и со всей силы стукнула лохматого по спине.

— Эй, проснись, Славка! Дело есть! — прямо ему в ухо гаркнула я, а он поступил неожиданно: взял да и упал.

Мы переглянулись, я в недоумении нагнулась к Славке, а Пелагея поспешила включить в кухне свет. И тут мы разом дернулись и издали какое-то шипение, причем Пелагея помянула чью-то мать, а я судорожно сглотнула и заклацала зубами: голова лохматого была в крови. А сам он был, мягко говоря, был не совсем жив.

Памятуя прошлые случаи, когда мы преждевременно зачислили в покойники живых людей, я храбро пощупала ему пульс и даже приложила ухо к области сердца. Мои худшие опасения подтвердились, и я стала закатывать глаза. Тут где-то сверху хлопнула входная дверь, послышался собачий лай, поэтому с глазами пришлось повременить.