Яна Зверева – Вопросы, от которых... (страница 11)

И мир снова споткнулся.

Но не так, как вчера. Не было полной тишины. Скорее – резкий сдвиг картинки.

Как если бы кто‑то дёрнул за невидимую штору, закрыл одно кино и мгновенно включил другое.

***

Они стояли не на песчаном берегу. Под ногами был гладкий каменный пол. Воздух пах не водой и соснами, а странной смесью: чистящим средством, бумагой, краской и чем‑то ещё… чем пахнут места, где хранятся чужие жизни на холсте.

Перед ними тянулся длинный зал. Белые стены. Большие полотна в рамах. Где‑то вдалеке звучал негромкий гул голосов.

– Окей, – сказал Сава, очень отчётливо. – Это точно не наш пляж.

– Кажется, наш кулдаун закончился, – почти спокойно произнёс Наиль.

Рядом с ними стояла ещё одна группа детей – человек десять, чуть младше и чуть старше, все с беджами и одинаковыми зелёными браслетами на запястьях. Кто‑то держал блокнот, кто‑то – аудиогид.

– Тише, – шепнула Лиля. – Нас… видят?

Даня осторожно махнул рукой девочке в очках из соседней группы.

Девочка посмотрела сквозь него, как сквозь стекло, и продолжила слушать что‑то в наушнике.

– То есть мы тут, но не тут, – заключил Даня. – Отлично.

– Где «тут»? – спросил Артур.

Ответила стена. На ней висела табличка на двух языках: «MUSEO PICASSO» и ниже – по‑испански ещё что‑то, что никто из них толком не понимал.

– Пикассо, – вслух прочитала Жасмин. – Музей Пикассо.

Где‑то слева, из‑за поворота, послышался голос:

– …и, конечно, период «голубой» не был только про цвет. Это был период, когда мир для художника действительно стал холоднее…

Голос был мужской, гибкий, чуть ироничный, с лёгким иностранным акцентом, который скорее украшал, чем мешал.

– Пошли, – сказал Амир. – Кажется, экскурсия уже идёт.

Они двинулись вдоль стены, как тень, осторожно обходя детей в зелёных браслетах, которые, похоже, их не замечали.

***

Экскурсовода они увидели у следующей картины.

Высокий, худощавый, в светлом пиджаке поверх чёрной футболки, в узких тёмных брюках и ярко‑синих кедах. Тёмные волосы были слегка растрёпаны, словно он только что снял шляпу, которую давно не носил, выглядел он лет на 28–30, лёгкая небритость. На переносице – очки в тонкой оправе, но глаза были слишком живыми и глубокими, чтобы спрятаться за стеклом.

Он держал в руках указку, но почти не пользовался ей – больше работал руками, как дирижёр.

– …посмотрите, пожалуйста, – говорил он, – вот на эту линию. Да, именно на эту. Она неровная, почти детская. Если бы ваш младший брат нарисовал такую, вы бы сказали: «Что за каракули?» Но в контексте всего полотна именно она держит наш взгляд.

Он повернулся всем корпусом к детям.

– Кстати, у кого есть младший брат или сестра? Поднимите руки.

Половина рук взлетела. Невидимая девятка тоже инстинктивно дёрнулась: Сава, Даня, Амир, Артур… Потом они спохватились: их всё равно никто не видит. Экскурсовод улыбнулся.

– Вот, – сказал он. – Представьте, что однажды вы приносите рисунок своего младшего брата на конкурс. И жюри говорит: «Гениально». Он не умел рисовать «правильно», поэтому сразу стал рисовать по‑своему.

– А Пикассо умел «правильно», – вдруг раздался знакомый голос. Сказал это Даня.

И только после этого понял, что вообще‑то они не договаривались говорить вслух. Но было поздно.

Он почувствовал, как девятка напряглась. Сейчас выяснится, что их всё‑таки никто не слышит, и он будет разговаривать с воздухом в музее, в котором они случайно застряли…

Экскурсовод повернул голову. Слегка. Так, будто уловил не звук, а чьё‑то дыхание. И посмотрел прямо на них. Глаза у него были светло‑карие, с лёгкими лучиками морщинок в уголках.

Он улыбнулся так, как улыбаются людям, которых давно ждали.

– Да, – сказал он. – Пикассо умел «правильно». С детства. У него были академические рисунки, от которых академики плакали от счастья. И именно поэтому он им всем однажды сказал: «Спасибо, я пошёл».

Даня моргнул.

– Вы… нас видите? – не выдержала Лиля.

Экскурсовод чуть вскинул брови.

– Странный вопрос для людей, которые стоят посреди зала, – ответил он. – Но да. Лучше, чем многие другие.

Остальные дети с зелёными браслетами продолжали смотреть на картину, как если бы ничего особенного не происходило.

– Кто вы? – спросила Жасмин.

– В музее я – экскурсовод, – ответил он. – Снаружи музея – это сложнее. Но сегодня вам, кажется, интереснее не кто я, а зачем вы здесь. Разве нет?

– И как вы догадались? – тихо спросил Амир.

– Вчера вы стояли на берегу озера, – сказал мужчина. – И мир на секунду сделал «пик».

Сегодня вы решили, что можно попробовать ещё раз.

Логичный ход. Сава тихо выдохнул сквозь зубы:

– Он на нас что, подписан где‑то?

– Можно и так сказать, – усмехнулся экскурсовод. – Но давайте вернёмся к Пикассо, пока он не обиделся. Вопросы будут потом.

***

Они двинулись вместе с основной группой.

Дети в зелёных браслетах слушали про периоды, цвета, про то, как Пикассо умел рисовать как Рафаэль, но не захотел.

Невидимая девятка шла чуть в стороне. Экскурсовод иногда бросал в их сторону короткий взгляд, как бы проверяя, все ли на месте. Они остановились перед картиной, на которой женщина одновременно была и женщиной, и чем‑то ещё. У кого‑то – два глаза на одной стороне, у кого‑то – одно плечо, как три.

– Можно вопрос? – вдруг сказал Даня, пока остальные зрители записывали что‑то в блокноты.

– Один? – прищурился экскурсовод. – Подозреваю, у тебя их минимум три. Но начнём с первого.

Даня вздохнул.

– Почему Пикассо стал таким… известным? – спросил он. – Ну… его же картины – это не что‑то… сверхтехническое. Много кто может нарисовать… ну вот так. Почему он, а не тот «много кто»?

Некоторые дети в браслетах удивлённо оглянулись, но их взгляд скользнул мимо девятки. Как будто вопрос прозвучал из‑ни‑откуда.

Экскурсовод наклонил голову.

– Хороший вопрос, – сказал он. – И очень популярный. Знаешь, что в нём слышно?

– Что? – осторожно спросил Даня.

– Голос учителя рисования, – улыбнулся мужчина. – «Сначала научись рисовать правильно, потом будешь чудить». Знакомо?

Даня поморщился.

– Художник, – продолжил экскурсовод, глядя им всем сразу куда‑то в центр, – это не тот, кто умеет рисовать. А тот, кто не может не рисовать. Который будет это делать, даже если ему за это не платят, не ставят пятёрки и не лайкают.

Он сделал небольшой жест рукой в сторону картины.