Яна Седова – Октябрический режим. Том 1 (страница 35)
Кадеты нашли выход в виде нескольких поправок к тексту обращения. Петрункевич доложил их в следующем заседании, 6.VII, отметив: важно, чтобы Дума показала, «что в ее задачу вовсе не входят в настоящую минуту ни захват исполнительной власти, ни вообще революционизирование страны».
Какой же текст теперь предлагали кадеты? В нем были переставлены абзацы, было указано, что под отчуждением подразумевается наделение землей, отчуждаемой по справедливой оценке, исчез заголовок «От Государственной Думы» и, главное, исключено выражение о том, что министры издали «несмотря, однако, на твердо выраженную волю Думы» «от лица правительства» «все те же, прежние предположения свои о земельном вопросе». Взамен этого теперь говорилось, что «это сообщение подрывает в населении веру в правильное разрешение земельного вопроса законодательным путем» и что «Г. Дума стремилась и стремится к мирному установлению нового порядка в стране и надеется, что разъяснение истинного положения вопроса о земельном законе даст возможность населению покойно и мирно ждать окончания работы по изданию земельного закона».
Исключение всего пары фраз, на первый взгляд незаметное, лишало текст обращения его остроты. Министры уже не обвинялись в прекословии народным представителям.
Странно, что вместо отдельных поправок Петрункевич прочел измененную редакцию текста целиком. Возможно, кадеты намеревались затушевать свое отступление, пользуясь тем, что поправки не были отпечатаны. Попробуйте-ка уловить на слух незначительную разницу между двумя редакциями! Набоков утверждал, что «никакого радикального отступления во втором тексте нет, изменена только система изложения, переменен порядок изложения мыслей». Когда же прозвучала просьба о напечатании обоих текстов, Набоков заявил, что «если каждая поправка будет печататься, то рассмотрение всего вопроса можно отложить навсегда», и кадетское большинство Думы проголосовало против того, чтобы отложить обсуждение до напечатания «поправки». Тем не менее, у левых осталось впечатление, что кадеты нарочно прибегли к уловке.
При постатейном обсуждении Жилкин и Рамишвили вновь высказались против последней фразы – о «мирном и спокойном» ожидании выхода думского законопроекта. В то же время ряд левых ораторов подчеркивал, что они ни к какой пугачевщине не призывают. Речь лишь о борьбе в «широком смысле», о революции в форме забастовок и мирной организации, а не о вооруженном восстании.
Однако умеренные депутаты тут же сорвали с левых овечью шкуру. Гр. Гейден увидел в речи «почтенного товарища Жилкина» маневр для приобретения союзников среди более умеренных фракций. Стахович возражал против возможности «революции в хорошем смысле»: «это, сознаюсь, для меня историческая тайна, которая открыта только трудовиками. Мы таких революций, которые бы кончались по-хорошему, мы их не знаем […] Эта революция в хорошем смысле пожалуй еще хуже простой революции, а это воззвание, если оно осуществится, в прекрасном смысле сыграет роль бомбы: много будет шума и много жертв». Во время его речи крайняя левая покинула зал.
В угоду социал-демократам Петрункевич без совета с фракцией вычеркнул слова "по справедливой оценке". Но призыв к спокойствию остался, знаменуя нежелание кадетов дать сигнал к революции.
«Призывать народ в настоящее время к борьбе не через Г. Думу, а собственными силами – значит ставить народ перед пушками и пулеметами, и когда его будут расстреливать, мы будем здесь пользоваться нашей неприкосновенностью. Взывать к этому с этой кафедры я считаю невозможным», – говорил И.Петрункевич.
Ввиду сохранения заключительной фразы социал-демократы заявили, что не будут участвовать в дальнейшем обсуждении проекта и проголосуют против него. Затем трудовики и польское коло заявили, что воздерживаются от окончательного голосования проекта.
В 12 час. 15 м. ночи обсуждение закончилось, был принят второй вариант текста обращения, и для исполнения формальностей оно передано в редакционную комиссию. В 1 ч. 33 м. ночи заседание возобновилось. Обращение было принято большинством 124 голосов (кадеты) против 53 при 101 воздержавшемся.
Дума и беспорядки
В либеральных кругах господствовало мнение о том, что существование Г. Думы гарантирует порядок, поскольку крестьяне надеются, что она разрешит аграрный вопрос в их пользу. Этот взгляд разделялся и самими депутатами. «Не забывайте, – говорил Аладьин по адресу министров, – что это мы, и только мы, сдерживаем эту революцию, что нам не нужно даже отдавать приказания, нам нужно только сказать, что мы больше не в силах ничего сделать, и вас не только на этих [т.е. министерских] местах, вас нигде не останется!».
Крестьянство действительно с большим интересом отнеслось к Г. Думе. Кадет Колпаков утверждал, что деревня «каждое слово, сказанное в Думе, ловит на лету, в особенности, конечно, ее интересует земельный вопрос. Каждое слово о земельном вопросе взвешивается, рассказывается деревней так и сяк». Токарский упоминал 70-летнего старика, который ходит каждый день за 10-12 верст и ожидает известий от народного представительства. По свидетельству С. С. Кондурушкина, «казалось, вся русская деревня собралась к полотну железной дороги, машет отчаянно руками и кричит: – Газету, газету!».
Некие крестьяне даже обратились к членам Г. Думы по телеграфу с вопросом – покупать ли землю через Крестьянский банк ввиду предстоящей аграрной реформы. Адресаты посоветовали повременить.
В печати появлялись телеграммы различных крестьянских обществ членам Г. Думы с просьбами добиваться отчуждения земель. Порой эти прошения инспирировались самими же адресатами и нередко оказывались подложными: «Расследованием, проведенным местными властями, почти всегда, однако, выясняется, что эти телеграммы посылаются без ведома тех, чьи подписи под ними указаны». С другой стороны, не исключено, что крестьяне, испугавшись властей, отреклись от своих телеграмм.
Неоднократно Таврический дворец посещали крестьянские ходоки, «робко бродившие по паркетным полам среди депутатов и журналистов и с благоговением слушавшие речи думских ораторов». Ходоки прибывали издалека – Киевская, Саратовская губернии и т. д.
Один такой гость из Псковской губ. признался, что «не мог усидеть в деревне, когда в Питере решается вопрос о земле».
Впрочем, не стоит преувеличивать политизированность русской деревни. Она все-таки уповала больше на Царя, чем на Думу. Некий белгородский монархист писал: «Мне приходилось слышать разговоры крестьян о том, что Дума даст им землю и что покуда Дума этого не сделает, правительство ничего не предпримет в этом направлении под влиянием господ; но так говорили единицы, а десятки и сотни не верили даже и в это, а ожидали Царского указа, все той же золотой грамоты».
Как бы то ни было – крестьянство ждало перемен. На эту почву падали агитационные зерна из Г. Думы. Кадеты твердили о передаче крестьянам земли помещиков. По справедливому замечанию барона Роппа, это был опасный лозунг.
«Эти лозунги брошены в среду, которая совершенно неподготовлена для того, чтобы разобраться в них. […]
Мы не выйдем из такого положения, чтобы в многонаселенной Российской империи не было безземелья. Между тем, мы бросаем крестьянам надежды – достать землю, даже не говоря, каким образом, за какую цену. Такая надежда, неуловимая, много напортит и уничтожит спокойствие страны».
По мнению оратора, проект 42-х грозил междоусобной войной «всех против всех», в результате которой «население попадет под террор, под влияние какого-то негласного правительства, кулаков и разного рода лиц».
Аграрная инициатива кадетов вкупе с непрерывными призывами левых к восстанию единым агитационным потоком обрушились на крестьянство. Губернаторы почти ежедневно доносили министру внутренних дел, что речи, звучащие с думской кафедры, вызывают новое революционное брожение. «…того, что говорится в Думе, вы не найдете в самой отчаянной подпольной брошюрке…», – негодовали «Московские ведомости». А в следующем году «Голос Москвы» отметил: «Революция приобрела прекрасную позицию в нижней палате; вместо прокламаций, которые приходилось печатать в подпольной типографии, теперь можно рассылать речи депутатов, благо все оне с отменной тщательностью стенографируются на казенные деньги, чтобы, на следующий день появившись в газетах, торгующих красным товаром, оне в миллионах экземпляров разошлись по всей России».
Агитация членов Г. Думы среди простого люда продолжалась и за пределами Таврического дворца. В мае центральный комитет партии народной свободы отпечатал 500 000 экземпляров брошюры, состоявшей из тронной речи Государя и ответного адреса Думы, и разослал во все деревни. Кроме того, депутаты сами ездили в народ. Например, в Лужском уезде несколько членов Г. Думы созвали крестьян в волостное правление, и «господин что приезжал Овчиников по фамилии пряма объявил, что от госпот всю землу отымут и оставят коли хватит 100 десятин, а не то всего двадцать десятин. … А ищо говорил этот самый дипутат, что господа уш притяснили мужиков, довольно им властовать, и такое говорили про госпот что пристав и урядник не смогли стерпеть. Так как ругали депутаты правительство – и пристав с урядником ушли».