Яна Седова – Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1 (страница 96)
Без о. Илиодора
Не входя в тонкости маршрута иеромонаха, саратовские власти после его отъезда вздохнули с облегчением. Гр. Татищев, уже распорядившийся послать министру письменный доклад о назревающем бунте, отменил свое распоряжение. Впрочем, через два дня спохватился и поинтересовался у Василевского, окончательный ли это был отъезд.
Богомольцам подворья ответ был известен. «С временным отъездом нашего обожаемого батюшки мы помирились и его [так в тексте] глубокой верой верили, что правда восторжествует, а враги Нашего Царя, родины, веры Православной и дорогого отца Илиодора будут посрамлены и осмеяны».
Ожидая возвращения своего пастыря, его поклонники, точнее, поклонницы предполагали впредь не допускать его окончательного отъезда, вплоть до того, чтобы лечь на рельсы перед поездом. Ходили слухи о предстоящих беспорядках.
Уезжая, о. Илиодор просил за него молиться, и приверженцы рьяно взялись за исполнение этой просьбы. «Ах, если бы Вы могли видеть, — писал Н. Попов еп. Гермогену, — что происходило в храме монастырского подворья, когда Батюшка был в Петербурге, день и ночь молящиеся находились в нем, со слезами и верой молились Господу Богу и Его святым угодникам, многие были без пищи по суткам и более, всю Пасхальную неделю храм утром и вечером был буквально переполнен молящимися, но что более всего поражало — это присутствие и горячая молитва детей от 7-летнего возраста».
На богомольцев о. Илиодор взирал теперь только со своего портрета, помещенного в монастыре по его желанию. Изображение иеромонаха повесили над западными дверями, украсив венком из искусственных цветов, а на Пасху — и лампадками.
Ходатайства
Не ограничиваясь молитвами, прихожане рассылали телеграфные ходатайства за своего пастыря Высочайшим особам, иерархам и всему Синоду в целом, обер-прокурору и другим лицам. Для этого в храме производился особый кружечный сбор.
По словам биографа о. Илиодора, всего телеграмм было 16, но эта цифра преуменьшена. 16 телеграмм — это только те, которые, будучи адресованными Государю, обер-прокурору и его товарищу, фигурировали потом в докладе Лукьянова и дальнейшей бюрократической переписке, коснувшейся и просителей. Но телеграфные ходатайства рассылались и другим лицам. Газеты писали, что илиодоровцы телеграфировали Государю ежедневно, а влиятельным лицам через день. Было также послано письмо митр. Антонию под заголовком «Слезное прошение».
На Пасху пришел обнадеживающий ответ от Роговича: «Благодарю вас всех, подписавших поздравление. Ваши телеграммы представлены мной обер-прокурору. Доброе дело, основанное отцом Илиодором, с Божией помощью не погибнет».
Петербург (28.III — 1.IV)
В Петербург о. Илиодор приехал утром 28.III, в Великую субботу и остановился, как и ранее, у еп. Феофана в Александро-Невской лавре.
Прежде всего иеромонах поспешил телеграфировать на Высочайшее имя в своем обычном высокопарном стиле: «Любвеобильный царь-батюшка! Сегодня вы прощаете преступников ради воскресшего Господа. Повелите приказать возвратить меня из гроба Минска в Царицын к многочисленным моим ученикам и духовным детям».
Затем о. Илиодор посетил обер-прокурора, но тот был непреклонен и настаивал на его немедленном отъезде в Минск, ссылаясь на двукратно выраженную Высочайшую волю.
Расставшись с обер-прокурором, о. Илиодор обошел некоторых иерархов, перед которыми «принес свое искреннее раскаяние и покаяние в грехе покушения на непослушание и сопротивление Высшей Духовной Власти». Несмотря на видимое смирение, он продолжал просить своих высокопоставленных собеседников об отмене ссылки. Тщетно. «…все мои усилия были напрасны, — писал он. — Даже слово Бога не помогло бы. Меня никто не слушал, и приказ „В Минск!“ остался в силе». Отмечая, что «настроение высших сфер Петербурга было, однако, не в пользу о. Илиодора», биограф добавляет, что «надо было ожидать худшего наказания, чем ссылка».
Единственное, чего удалось добиться, — это разрешения служить в пасхальную ночь. Однако снять запрет в целом митр. Антоний отказался, ссылаясь на необходимость синодального определения.
Последняя надежда была на еп. Феофана. Но он отказался хлопотать за о. Илиодора перед Государем «на том основании, что часто обращаться с просьбами к царям опасно, так как та дверь, лазейка, куда он приходит к ним, может в конце концов закрыться, „могут на нее замочек повесить“».
Вот в эту-то минуту крайнего отчаяния к ним вошел Григорий Распутин, давно приятельствовавший с еп. Феофаном и потому помнивший его любимое духовное чадо еще студентом. Расцеловав о. Илиодора, Григорий принялся его утешать.
Последовавший диалог сам Сергей Труфанов впоследствии изложил вполне правдоподобно:
«Заметив, что Феофан не желает с ним и разговаривать, Распутин обратился ко мне, потрепал меня за плечо и спросил:
— Ну, что, дружок, голову-то повесил? А? В Царицын, небось, хочешь?
— Хочу, очень хочу, — ответил я. — Как же, ведь там большое дело, там жизнь моя; ведь я ни к чему больше не стремлюсь, как только дела делать. Что же я сделаю, если меня, как собаку, будут гонять с одного места на другое…
Феофан воспользовался моментом и быстро-быстро куда-то скрылся.
Мы остались с Григорием вдвоем».
Здесь Труфанов намеренно опускает важную деталь: он не просто жаловался на претерпеваемые им гонения, но и обратился к собеседнику за помощью, о чем сам проговорился в более раннем тексте: «Когда епископ Феофан, мой духовный отец, отказался за меня ходатайствовать перед царем, я попросил Гришу. Он охотно согласился».
Мотив согласия чувствуется и в сохраненной Труфановым следующей реплике собеседника:
«Григорий продолжал:
— Хорошо, хорошо, голубчик! Ты будешь в Царицыне…
— Когда? Быть может, лет через десять, когда мое святое дело там порастет бурьяном и колюкой?
— Нет, нет; ты будешь скоро, дня через три поедешь отсюда, но не в Минск, а к себе, домой.
— Как так? Мне обер-прокурор сказал, что возврата к прежнему нет, так как государь уже два раза, по докладу Столыпина, подписался об удалении меня из Царицына.
— Два раза, два раза?! Это для них много, а для меня ничто. Будешь в Царицыне, понимаешь? Ну, не беспокойся напрасно и помни Григория. Потом вот еще что знай: нельзя теперь так царей и правительство изобличать, как это делал, к примеру сказать, Филипп Московский; теперь, дружок, времена не те».
Пораженный и уверенностью, с которой говорил необыкновенный собеседник, и прозорливостью его заключительных слов, сказанных прямо в ответ на последнюю царицынскую проповедь, о. Илиодор тут же уверовал в свое спасение и с этой минуты стал одним из самых преданных почитателей Распутина.
«Если бы в это время кто хотя бы нарочно намекнул мне поклониться Григорию в ноги и поцеловать их, то я бы, не задумываясь, сделал это, так как чувствовал, что он возвращает меня к жизни, оказывая благодеяние лично мне, делу святому, над которым я трудился в Царицыне».
Приближалась пасхальная служба. О. Илиодор исповедовался у еп. Феофана, покаявшись, между прочим, «в грехе своего упорства и неблагоговейного отношения к Св. Синоду». Ночью им предстояло служить вместе в академическом храме.
Сюда же явился новоиспеченный благодетель, в сопровождении неких придворных, которых он «привез посмотреть, как служит Феофан». Во время заутрени Григорий похристосовался с о. Илиодором в алтаре и предупредил, что завтра придет письмо из Царского Села.
Об этом посещении биограф по цензурным соображениям пишет глухо: «Господь помог о. Илиодору лично донести правду до Царя. Голос царицынского народа был услышан, и в 11 часов ночи под первый день Пасхи он уже имел разрешение вернуться в Царицын». Пасхальная радость смешалась с личной, усилив ее во сто крат. О. Илиодор воистину совосставал днесь воскресшему Христу.
На правах лица, вхожего к «царям», Григорий инструктировал своего неопытного друга: «Когда будешь представляться царице, то ты ей и Вырубовой скажи проповедь, чтоб они не убегали от заутрени, а стояли и обедни. Только ты не строго говори и не громко, а то они испугаются».
Но напрасно о. Илиодор в ту ночь почитал себя спасенным. Из дневника Николая II видно, что лишь на следующий день, в Светлое Христово Воскресенье, Григорий «неожиданно приехал» в царский дворец. Вероятно, тогда-то и замолвил словечко за нового друга.
В Светлый понедельник начались переговоры между о. Илиодором и придворными сферами. При этом он познакомился с двумя столпами распутинского кружка — О. В. Лохтиной и А. А. Вырубовой.
Лохтина, в чьем доме гостил тогда Григорий, явилась к о. Илиодору по поручению «старца». Новые знакомые, будучи оба духовными чадами еп. Феофана, прониклись друг к другу взаимной симпатией. Странная дама показалась иеромонаху «глубоко верующей женщиной», а он ей «очень понравился своей послушливостью. Отец Григорий приказал ему сказать проповедь на какую-то тему, и тот беспрекословно исполнил». Пожалуй, Лохтина была первым человеком, обнаружившим в о. Илиодоре «послушливость»! Так или иначе, в те дни началась их духовная связь, выдержавшая много испытаний.
Совершенно иное впечатление оставило знакомство со второй дамой. «Вырубову я почитал красивым куском мяса, но почувствовал, что в этом куске сидит здоровый человек себе на уме».