Яна Седова – Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1 (страница 92)

По профессии Лукьянов был врач, что рождало бесчисленный поток насмешек в правом лагере. На страницах «Русского знамени» его называли «обер-акушером», хотя, собственно говоря, редактор этой газеты д-р Дубровин был однокашником обер-прокурора по Санкт-Петербургской медико-хирургической академии. О. Илиодор шутя сожалел, что Лукьянов «оставил свою докторскую трубку и взялся за обер-прокурорское перо».

Современник дал Лукьянову убийственную характеристику: «человек, ни к какой государственной деятельности не годный и, кроме того, совершенно не умеющий обращаться с людьми и вести какую-либо самостоятельную политику помимо указания Совета министров и Столыпина».

Чуть ранее товарищем министра внутренних дел, заведующим делами Департамента полиции, стал ген. Курлов, одиозная, отталкивающая личность, вызывавшая неприязнь у многих лиц, в том числе у самого Столыпина. Это назначение тоже прямо затрагивало судьбу о. Илиодора. Дело в том, что Столыпин, формально совмещая должности главы правительства и рядового министра, фактически распределил свои обязанности по министерству внутренних дел между помощниками, «товарищами»: одному земские, другому полицейские, третьему врачебные, статистические и др. Товарищ либо обрабатывал столыпинскую резолюцию, превращая ее в развернутое письмо и предоставляя начальнику на подпись, либо прямо составлял очередную бумагу от своего имени, подписывая ее «за министра».

Многие письма и распоряжения министерства внутренних дел по делу о. Илиодора подписаны «за министра Курлов». Его-то руками и совершалось небывалое гонение, воздвигнутое министерством на бедного проповедника. Исполнителем был Курлов или инициатором? На ком лежит ответственность за преследование о. Илиодора — на министре или на заместителе?

Сам иеромонах с присущим ему самомнением полагал, что борется именно со Столыпиным, которого считал своим «первым и главным врагом», обвиняя в «крайней наглости». Однако любопытно, что министр сочувствовал идеям царицынского проповедника, осуждая лишь его методы: «Ужасно то, что в исходных своих положениях Илиодор прав, жиды делают революцию, интеллигенция, как Панургово стадо, идет за ними, пресса также; да разве Толстой, подвергнутый им оплеванию, не первый апостол анархизма, но приемы, которыми он действует, и эта безнаказанность все губят и дают полное основание оппозиции говорить, что она права».

Стремоухов, передавший эту фразу, впадает в другую крайность, обвиняя товарища министра в том, что он распоряжается в илиодоровском вопросе единолично, прикрываясь именем Столыпина. Это голословное обвинение — характерное проявление общей ненависти, окружившей Курлова после гибели его начальника.

Сам же товарищ министра определенно указывал на совместную выработку решений по этому делу: «Мы с П. А. Столыпиным неоднократно обсуждали меры обуздания Иллиодора». Сложно сказать, как распределялась эта ответственность между ними двоими, но она в любом случае падает на обоих.

Отъезд Бочарова. Беспокойство Татищева

2. I.1909 Бочаров, наконец, покинул Царицын. Возводить на о. Илиодора небылицы стало некому.

Без ежедневных параноических донесений гр. Татищев чувствовал себя, как пьяница без рюмки:

«Донесите почтой, что делает Илиодор» (8.I).

«Телеграфируйте, Царицыне ли теперь Илиодор. Восстановите агентуру подворье; обо всем заслуживающем внимания надлежит составлять представлять протоколы» (12.I).

«Телеграфируйте, где Илиодор» (1.III).

Власти, власти своим вниманием вскружили голову о. Илиодору, а вовсе не «бабы», как утверждал архиепископ Антоний…

Конюшни (4.I)

А тут и сам иеромонах после долгого молчания отверз уста, да еще как!

В воскресенье (4.I) он объявил пастве, что вечером состоится благодарственный молебен по случаю отъезда Бочарова — «этого врага православного народа, истязателя и кровопийцы». Очевидно, бывший полицмейстер казался о. Илиодору чем-то вроде холеры, за избавление от которой надо сугубо благодарить Бога.

Во время молебна в храме был замечен агент сыскного отделения Леонтьев. О. Илиодор через одного из монахов попросил его покинуть церковь. Тот возразил, что он, будучи православным, имеет право здесь находиться. Тогда сам о. Илиодор вышел из алтаря и велел Леонтьеву «выйти вон». Опасаясь расправы от находившихся рядом приверженцев иеромонаха, агент ушел под возгласы «Сыщик, сыщик!». Участники изгнания не подозревали, что Леонтьев уже полгода как уволен, а наблюдает за ними в этот вечер другой агент — запасной фельдфебель Михаил Дмитриев.

После молебна, обращаясь к пастве, о. Илиодор сообщил, что получил из Петербурга копии полицейских донесений о своей деятельности. Достал эти копии и стал читать, дополняя своими комментариями и опровержениями. «Когда я умру, положите эти бумаги со мной», — добавил проповедник.

Завершая длинную речь, о. Илиодор сказал, «что таких представителей власти, каким был полицмейстер Бочаров, а также губернатор Татищев и министр Столыпин, следует за их поступки позвать всех на царскую конюшню и хорошенько выпороть нагайками за то, чтобы они, занимая высокие служебные посты, поступали по справедливости, а не как безбожники, кощунники и стервятники».

Это было слишком сильно сказано даже для о. Илиодора. Прочитав полицейский протокол, гр. Татищев распорядился проверить цитату негласным дознанием, то есть как бы невзначай, в ходе частных беседах агентов полиции со знакомыми богомольцами.

Дознание поручили помощнику пристава 3-й части Эрастову, тому самому, который в роковой день 10 августа 1908 г. был избит илиодоровцами. Опросив свидетелей, он восстановил слова о. Илиодора в крайне мягкой форме: начальников, поступающих несправедливо, следовало бы наказывать. Никаких имен будто бы не называлось.

Да, Эрастов не забыл, как 10 августа о. Илиодор спас его от разъяренной толпы своих приверженцев!

Не удовлетворившись итогами дознания, Нейман перепоручил дело автору первоначального протокола приставу 1-й части Броницкому. Тот нашел новых свидетелей (расспрашивать старых не позволяла конспирация), подтвердивших произнесение фразы о конюшне.

Результаты были доложены губернатору (18.I) и затем в министерство (24.I). Если Нейман из двух противоположных дознаний делал однозначный вывод о том, что фраза была произнесена, то гр. Татищев, упомянув о расхождении свидетельских показаний, осторожно отмечал: «Вполне установить истину в данном случае, впрочем, представляется почти невозможным, так как все лица, которые могут быть свидетелями, являются приверженцами иеромонаха, но, имея в виду предыдущие речи последнего и его письменные произведения, произнесение им означенных выше выражений весьма правдоподобно».

Но, может быть, Броницкий просто оклеветал иеромонаха и сам придумал эти слова? Вовсе нет. О. Илиодор, неизменно подчеркивавший, что полицейские донесения искажают его речи до неузнаваемости, эту фразу о конюшне всегда признавал. Она фигурирует как достоверная и в его русской биографии, и в его американской автобиографии. Следовательно, донесение соответствовало действительности.

Свой доклад о новых подвигах царицынского проповедника гр. Татищев заключил так: «Докладывая об этом на благоусмотрение Вашего Высокопревосходительства, имею честь покорнейше просить не отказать в сообщении мне о том, можно ли рассчитывать на скорое отозвание иеромонаха Илиодора из Саратовской губернии».

Поездка еп. Гермогена в Петербург (23–27.I)

Тем временем обер-прокурор встревожился промедлением о. Илиодора и предписал еп. Гермогену отправить-таки неугомонного монаха в Минск.

Преосвященный, и без того намеревавшийся поехать в Петербург помолиться на гробнице о. Иоанна Кронштадтского, поспешил с отъездом (23.I). В столице владыка доложил о серьезной болезни о. Илиодора, о перемене в его образе действий, о мирном поведении и т. д., ходатайствуя об оставлении священника в Саратовской епархии.

Отслужив (25.I) Литургию на гробнице о. Иоанна Кронштадтского вместе с духовенством из Государственной думы, преосвященный уехал обратно.

Столыпин настаивает

Узнав, что о. Илиодор предлагает выпороть его на царской конюшне, Столыпин вновь обратился к обер-прокурору с просьбой о скорейшем переводе слишком красноречивого священника в Минск. Министр добавил, что «Его Величество изволил выразить удивление» тем, что о. Илиодор до сих пор в Царицыне.

Таким образом, скандальная фраза о конюшне стала катализатором дела. По словам биографа, замечание о. Илиодора было выставлено «в качестве главного козыря против ходатайства друзей».

Тщетно Извольский (31.I) ссылался на серьезную болезнь о. Илиодора. Памятуя о том благодарственном молебне, Столыпин резонно возразил (3.II), что раз иеромонах служит, то и переехать сможет. По обоим письмам министра отправились запросы в Саратов.

Инкриминируемая о. Илиодору фраза, взойдя по бюрократической цепочке до Столыпина, вниз уже не спускалась. В редакции Курлова указывалось лишь, что иеромонах «вновь позволил себе грубые и совершенно неуважительные отзывы о представителях местной администрации и высшего правительства». Поэтому трудно сказать, узнал ли преосв. Гермоген о новой выходке своего подопечного.