Яна Седова – Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1 (страница 60)

«Простите. Сказал все по совести», — так заканчивался этот исторический документ.

Поспешив пожаловаться губернатору, Бочаров продолжил борьбу. Он прекрасно понимал, что долго выезжать на весьма натянутых доводах о Магомете и присутствии детей невозможно. Поэтому снарядил комиссию, в которую вошли помощник полицмейстера, благочинный, гласные, инженеры, архитекторы и чиновники, для осмотра здания народной аудитории. Эта, по выражению о. Илиодора, «комиссия из жидов и поляков» сделала удивительные открытия: «входные двери все отворяются внутрь», «хоры деревянные недостаточно прочны», штукатурка потолка «отстала от обшивки и грозит падением», поэтому «устройство собраний в народной аудитории, впредь до перестройки здания, недопустимо». Какое, оказывается, опасное помещение стояло в Царицыне, не привлекая к себе внимания!

«Они, — сокрушался о. Илиодор, — нашли аудиторию опасной для собраний во всех отношениях: и пожар может случиться (это без огня-то!), и потолки обвалиться (хотя, сколько не стучали палкой по потолку, ни крошка штукатурки не отвалилась, так передавал сторож), и хоры рухнуть, хотя о. благочинный давал слово забить хоры и не пускать туда людей…».

После этого Бочаров торжественно, печатно, известил (15.III) жителей «вверенного ему города Царицына», что ввиду моральной и физической опасности всякие публичные собрания в народной аудитории воспрещены до особого распоряжения. На следующий день доложил губернатору, прибавив: «в будущем, если не получу особого распоряжения Вашего Сиятельства, намерен поступать так же до тех пор, пока или не приведу иеромонаха Илиодора с его союзом к полному порядку, или иеромонах Илиодор из Царицына не уедет».

Вообразив, что положение в Царицыне очень опасно, гр. Татищев телеграфировал преосв. Гермогену, прося запретить о. Илиодору публичные выступления, а в противном случае убедить его покинуть Царицын. В тот же день (18.III) губернатор пошел еще дальше. Он дал полицмейстеру полномочия на тот прием, о котором Бочаров мечтал еще в ноябре, — арест о. Илиодора в случае продолжения им публичных выступлений — и доложил в министерство внутренних дел. Позже оттуда было получено согласие: «Министр вполне одобряет образ Ваших действий [в] отношении иеромонаха Илиодора».

«Иеромонаха Илиодора с его союзом», — презрительно писал Бочаров… Да не Союз ли был главной мишенью?

О. Илиодор был убежден: за запретом собраний «Братского союза» стоит конкурирующая организация — царицынский отдел «Союза русского народа». Именно союзники подучили двух татар пожаловаться полицмейстеру. Именно после совета Бочарова с союзниками («что, дорогой Владыка, мне доподлинно известно!») в народную аудиторию нагрянула комиссия.

Уже 17.III о. Илиодор пожаловался преосвященному на своих былых друзей: «Простите ради Христа, что доставляю Вам беспокойство. Слишком тяжело. Союзники сатанински озлобились и из сил вон лезут, чтобы провалить наше святое, великое Русское дело. Заодно с ними по общему сговору действует и негодяй полицмейстер».

Вскоре (21.III) В. Н. Рысин сам приехал к настоятелю подворья, чтобы попросить прощения. Однако всего три дня спустя (24.III) о. Илиодор вновь поверяет архиерею свою скорбь: «Терплю большие напасти от союзников-скорпионов».

Преосвященный Гермоген поверил о. Илиодору, воспроизведя его версию в своих телеграммах, отправленных в Царицын 15.III.

Благочинному о. Каверзневу: «Боже мой, до чего мы дожили. Собрание православного народа Русского воспрещается ввиду возбужденного будто бы недовольства магометан, но вернее здесь агитация двух-трех членов политического союза, злонамеренно раздувших дело пред администрацией».

Бочарову: «Неужели не прекратятся прежние нападки на деятельность православного духовенства [в] Царицыне со стороны Рысина некоторых других союзников. Эта новая форма освободительного движения против исторического нашего уклада Русской православно-церковной жизни народной под руководительством пастырей, а не под руководительством политических вожаков, ужасно боящихся поставить православную веру в основу всей своей политической деятельности».

Кто в действительности интриговал против о. Илиодора — сказать сложно. Некоторые лидеры Союза в дальнейшем проявили большое благородство по отношению к весьма насолившему им иеромонаху. Они не только ему не мстили, но, наоборот, заступались за него, когда он попадал в разные передряги, — В. Н. Рысин и Лапшин перед сенатором Роговичем в 1908 г., а И. Н. Рысин перед духовным следствием в 1910 г… В ноябре 1909 г. по просьбе самого же иеромонаха братья Рысины справили гостившему у него Григорию Распутину новый полушубок. Позже в магазине Рысина продавались кружки с изображением о. Илиодора. Словом, по крайней мере трое из видных союзников вне подозрений.

Просьбы преосвященного о продолжении воскресных собраний остались тщетными. Бочаров ограничился повторением прежних доводов о митингах, указе 4 марта и магометанах. «Усердно прошу Вас, Владыко, привести иеромонаха Илиодора [к] порядку». Благочинный же ответил в том смысле, что, мол, о. Илиодор сам виноват и что возобновление собраний зависит от его поведения.

Приближалось очередное воскресенье, то есть обычный день собраний, а аудитория оставалась закрытой. Тогда о. Илиодор пригласил единомышленников собраться в Преображенском храме после вечерней службы, попросив духовенство передать это приглашение своим прихожанам.

В назначенное время к Преображенскому храму повалил народ. Собралось 5 тыс. человек по оценке полицмейстера или 7 тыс. по мнению о. Илиодора, но в любом случае еще больше, чем на прежние встречи в аудитории. Но и храм не вместил всех слушателей, и некоторым пришлось стоять снаружи.

Свою речь о. Илиодор начал так: «Возлюбленные братие и сестры. Мы должны поблагодарить полицмейстера Бочарова за то, что он так любезно заботится о нас. В аудитории нам было слишком тесно и душно, хоры ее, действительно, могли обвалиться под тяжестью людей. Здесь же высоко и просторно, и потому несколько лишних тысяч людей будут иметь возможность послушать мое слово. Особенно же должны мы порадоваться тому, что заменили аудиторию храмом!».

Бочаров заранее предупредил благочинного, что если этим вечером о. Илиодор, намеревавшийся что-то сказать о последних распоряжениях полицмейстера, отразит положение неправильно, то подпадет под действие п. «а» § 3 обязательного постановления саратовского губернатора от 2.VI.1907. Однако о. Илиодор все равно коснулся злобы дня и заручился поддержкой своих слушателей: «Народ весь возмущен. В Преображенской Церкви его было около семи тысяч. Все осуждают Полицмейстера и союзников».

Сказанную в этот вечер речь власти передавали по-разному: то ли она отличалась «от прежних сдержанностью», то ли, наоборот, о. Илиодор «произнес подобную же речь, порицая, с одной стороны, стремления крестьян отнять помещичьи земли насильственным путем, с другой — грозя помещикам небесными карами за их жадность и отказ в наделении крестьян землей добровольно, а в заключение снова вернулся к представителям правительства, которых обвинял в бесчестности и лихоимстве».

Как бы то ни было, а собрание-то состоялось вопреки всем запретам! Бочаров доложил об этом губернатору рапортом 17.III и телеграммой 19.III в обычном тенденциозном виде: «Илиодор перенес публичные выступления [в] церкви, [в] коих [под] видом проповеди продолжает митинговые речи». Но в этой сфере власти были бессильны, о чем губернатор и напомнил своему подчиненному 19.III: «Церковные проповеди вне ведения администрации. Сделано сношение [с] Преосвященным».

До Пасхи о. Илиодор продолжал свои беседы, перемещаясь из одного храма в другой. Было сказано еще четыре речи — в оставшиеся три воскресенья и в праздник Благовещения. По едва ли точным сведениям властей, эти выступления по-прежнему носили острый политический характер: «23 марта он [иеромонах Илиодор] произнес зажигательную речь против интеллигенции и против местных властей, коснувшись в заключение и окружающих Государя „жуликов и мошенников“, под которыми он разумел „высших сановников“; 25 марта — на тему о „новых порядках“, которые предавал проклятию, и 30 марта — на тему об упадке веры, особенно среди господствующих классов. Заканчивая эту речь, о. Илиодор апеллировал к толпе по поводу якобы чинимых полицией препятствий его полезной деятельности, призывал народ соединиться и защищать своих пастырей от обид и притеснений и не повиноваться властям, не придерживающимся правды Божией». Наконец, в Вербное воскресенье (6.IV), в Вознесенском храме, он провел беседу, в которой обличал «прохвостов-социалистов».

Речи по-прежнему пользовались огромной популярностью среди царицынцев. «…слушателей бывает масса, невмещающаяся в храме…» — отмечал благочинный.

Тем не менее, о. Илиодор надеялся вернуться в старую тесную аудиторию, считая храмы неподходящими для своих бесед: «В церкви ведь только проповедовать можно(?), а разговаривать неудобно».

Если верить «Царицынскому вестнику», то о. Илиодор собирался ездить еще и по селам, что вполне соответствует его должности уездного миссионера.

Невозможность сладить со строптивым монахом не давала Бочарову покоя. После очередной проповеди он снова повторил начальству свое ходатайство об отозвании о. Илиодора из Царицына (26.III). Тут не выдержал даже гр. Татищев и, почувствовав, наконец, что имеет дело с истерикой, призвал Бочарова к «большему хладнокровию [и] спокойствию».