Яна Седова – Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1 (страница 107)
Через неделю последовало заседание Синода. Иерархи согласились с преосв. Гермогеном в том, что ругательства о. Илиодора — это «обычные ходячие выражения», однако признали их недопустимыми в устах иеромонаха, тем более с церковной кафедры. Глухо напомнив об «особых условиях, при коих состоялось оставление иеромонаха Илиодора в Саратовской епархии», то есть о том, что он возвращен туда Высочайшей волей «на испытание и в последний раз», Синод поручил преосв. Гермогену «усугубить с своей стороны вразумляющие воздействия на о. Илиодора».
Попытка постановки «Анатэмы» и «Анфисы» в Царицыне (январь 1910 г.)
В январе 1910 г. в Царицыне едва не повторилась саратовская история борьбы духовенства с театральными пьесами. Город посетила малороссийская труппа («товарищество Гайдамака») во главе с неким Сусловым. Были анонсированы «Анатэма» и «Анфиса». Едва ли без умысла. Скорее всего, безвестные бродячие артисты нарочно составили свой царицынский репертуар так, чтобы спровоцировать о. Илиодора на активную борьбу и получить, таким образом, даровую рекламу.
Ввиду твердой позиции преосв. Гермогена не только о. Илиодор, но и все царицынское духовенство не могло отнестись к этой затее равнодушно. Благочинный прот. Стефан Каверзнев подал полицмейстеру заявление о снятии «Анатэмы». Позже (14.I) вопрос о пьесе обсуждался на пастырском собрании, где было решено ходатайствовать перед губернатором о запрещении постановки.
Что до о. Илиодора, то он посредством телеграфа испросил у преосвященного благословения на духовную брань против «Анатэмы». Владыка ответил: «Благословляю вас бороться с врагами за православную веру и молиться Господу Богу, и Он Сам Своей властью накажет карой тех, которые насмехаются и кощунствуют над православием». Может быть, только этот мудрый ответ и удержал о. Илиодора от нового скандала.
По примеру своего архипастыря иеромонах командировал к начальнику города депутацию, которая (10.I) попросила Василевского запретить постановку обеих пьес, указывая, что в противном случае спектакль может быть сорван… «населением», не илиодоровцами. Полицмейстер передал вопрос на усмотрение губернатора.
В тот же день депутация посетила антрепренера труппы. Тот, разумеется, отказался снять пьесу с репертуара, ссылаясь на то, что актерам-де нечего есть.
Узнав о возникших затруднениях, труппа поспешила, в свою очередь, телеграфировать губернатору обратную просьбу.
В тот же день (10.I), после своей обычной воскресной беседы о. Илиодор объявил о предстоящем кощунстве: «На будущей неделе наш город Царицын постигает несчастье». Пьеса «известного пьяницы и развратника жида Л. Андреева», написанная для восхваления дьявола, будет поставлена в местном театре актерами, которые именуют себя малороссами, но «мы знаем, кто они есть, с кривыми длинными носами и сальными губами — это вонючие проклятые жиды, наши враги». Упомянув об ответе, полученном депутацией от антрепренера, о. Илиодор отметил: «Так пусть же они, проклятые развратители и поработители, подохнут с голода, а не насмехаются и не кощунствуют над православной верой». И призвал «восстать на духовную брань» против кощунников. Для этого следовало, во-первых, поднять побольше шума, вследствие чего о. Илиодор и его прихожане отправили телеграмму на Высочайшее имя, прося запретить «Анатэму». Кроме того, проповедник попросил паству молиться и, по возможности, поститься перед премьерой кощунственного спектакля, намеченной на 13.I.
В Царицыне еще не знали, что, по странному совпадению, как раз накануне этих событий (9.I) Столыпин подписал циркуляр о повсеместном запрете «Анатэмы».
Но оставалась «Анфиса».
После телеграммы Василевского перед гр. Татищевым блеснул мираж Варфоломеевской ночи. Распорядившись прекратить возможные беспорядки «решительными мерами», губернатор телеграфировал Столыпину (10.I): «Полагая, что воспрещение „Анфисы“ под влиянием запугиваний безусловно недопустимо, [с] другой стороны, что царицынская полиция ввиду исключительных условий едва ли выполнит [с] достаточной твердостью [и] решительностью мои указания, выезжаю [в] Царицын сам».
От волнения гр. Татищев не замечал, как нелепо выглядит губернатор, мчащийся в уездный город для спасения спектакля какого-то Суслова. По счастью, Василевский успел осадить своего нервного начальника, не дав ему пополнить свою служебную биографию этой смехотворной страницей: «Со снятием с репертуара „Анатэмы“ опасения за беспорядки отпадают. „Анфису“ предположено поставить на будущей неделе. Все меры приняты».
Известие о столыпинском циркуляре привело о. Илиодора в такой восторг, что про второстепенную «Анфису» он и думать забыл. Наконец-то победа! Понимая, что именно страстная борьба преосв. Гермогена против пьесы определила ее запрет, священник не мог сдержать своего восхищения:
«Богом возлюбленный и нами недостойными хвалимый Святитель, Господа ныне благодарим за снятие позора с православной России, вспоминаем подвиги вашего архиерейства. Вами умерщвлены „Черные вороны“, ваша же ревность убила и нечестивого „Анатэму“. Много в России святителей, много Ангелов церквей, но никто из них, Ангел церкви Саратовской, не подвигся разогнать тьму безбожия, никто из них не восстал за честь и славу Небесного Царя, кроме тебя, нашей святой гордости, нашего немеркнущего светила. Свети же, свети, Божье светило! Питай нас, наш дорогой возлюбленный отец! Вещай нам слова Господни и весну веры православной, наша ласточка! Веди нас за собою, храбрый вождь! Умерщвляй святою ревностью врагов и супостатов, могучий духом богатырь!».
Неспособный на лесть о. Илиодор действительно так думал.
При следующей воскресной беседе (17.I) он поздравил прихожан с царским запрещением пьесы.
«Возлюбленные братие и сестры! Радуйтесь и ликуйте, ибо стараниями епископа Саратовского и Царицынского Гермогена снят великий позор со священно-русской земли: убит проклятый „Анатэма“».
Затем он предложил пастве две составленные им по этому случаю телеграммы на имя Государя и преосв. Гермогена. Первая начиналась так: «С умилением благодарим Тебя, Царь-Батюшка, за избавление от позора народа Твоего православного и изгнание с земли русской дьявола „Анатемы“». И, по обычаю, попросил 30–40 человек зайти к нему в келью, чтобы подписать эти телеграммы. Они были отправлены тем же вечером.
Проповедь 31.I о театре
Новые претензии обер-прокурора побудили о. Илиодора дать всем очевидное доказательство искажения его проповедей. Тему подсказал еще не вполне улегшийся конфликт с актерами из-за «Анатэмы». О. Илиодор взял классическое и широко известное в церковных кругах слово архиепископа Никанора Херсонского о театральных зрелищах и… прочел при очередной беседе с паствой 31.I.
Далекие от церковной гомилетики, репортеры и околоточные не почувствовали никакого подвоха. Их не смутила даже резкая смена стиля речи проповедника. Заскрипели перья, и вскоре проповедь появилась в «Царицынской мысли» и одновременно отправилась начальству по вышеописанным бюрократическим цепочкам.
Из сличения этих отчетов с оригинальным текстом преосв. Никанора можно заметить полную неспособность царицынских репортеров и полицейских чинов передавать беседы о. Илиодора без искажений. Лишь пара мыслей и фактов из книги сохранены в отчетах (тезис о противоположности принципов христианства и театра, осуждение взгляда на театр как на школу жизни). Все остальное либо утрачено, либо переиначено до потери смысла.
Вот, например, отрывок из слова преосв. Никанора:
«Правда, христианство всегда относилось к театральным зрелищам с предосуждением, а на представителей театрального искусства, лицедействующих перед зрителями, Христова церковь смотрела как на имеющих на себе даже некоторую печать отвержения. Эта мысль церкви проходит чрез все века, начиная с апостольского, и чрез все святоотеческие уставы и правила, начиная с правил апостольских (Апост. пр. 18; VI всел. пр. 24; Карф. пр. 16)».
Вот что получилось у репортера:
«В дальнейшем о. Илиодор сообщил, что христианское учение, в лице отцов церкви, давно осудило театральное искусство, что на одном вселенском соборе театралы были прокляты и что Иоанн Златоуст в одном письме сравнивал артистов с собаками и кошками, которые грызутся между собой, копаясь в грязном навозе».
А вот как доложил эту же мысль Василевский:
«В древние времена Святые Отцы театральное искусство считали самой греховной забавой. 14-я глава Карфагенского собора гласит: всякие греховные театральные зрелища да будут прокляты. Песни, поющиеся на театральных подмостках, подобны визгу жалких собак».
Из сравнения газетного и полицейского отчетов с оригинальным текстом заметно, что при недостатке материала околоточные и репортеры без зазрения совести вставляли в свой пересказ слова, сказанные о. Илиодором в какой-либо другой день. В данном случае не обошлось даже без «бриторылых лоботрясов», обычного термина иеромонаха для обозначения актеров, который, очевидно, отсутствовал у святителя, но откуда-то взялся в газете и в рапортах. О. Илиодор иронически отмечал, что если бы преосв. Никанор восстал из гроба, он непременно привлек бы Семигановского за клевету.