Яна Седова – Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1 (страница 106)

3) С другой стороны, речи о. Илиодора страдали полным отсутствием логического плана. Проповедник не доклад читал, а говорил экспромтом. Даже в его статьях мысли сменяют друг друга без какого-либо плана. В устной речи это свойство, очевидно, усиливалось. «Последовательно передать содержание „беседы“ невозможно», — сознался один саратовский репортер.

4) К некоторым своим любимым темам о. Илиодор возвращался снова и снова, отчего наблюдатели путались, затрудняясь правильно соотнести речи с датами. В июле 1910 г. сотрудник «Царицынского вестника» Л. И. Сургучев признался духовным следователям, что в памяти у него, посещающего проповеди иеромонаха каждое воскресенье, выражения сливаются, он не помнит, что когда было сказано.

5) Запись речей по памяти приводила к смещению акцентов. Второстепенные, но яркие замечания запоминались лучше и потому в рапорте выдвигались на первый план, затмевая общий смысл.

6) Наиболее же запоминались ругательства. Многие излюбленные выражения о. Илиодора кочевали из проповеди в проповедь («вислогубые жиды», «тонконогие полячишки» и т. д.). Зная эти илиодоровские словечки наизусть, агенты и репортеры щедро сдабривали ими свои отчеты. Кашу маслом не испортишь. Конечно, о. Илиодор сам дал неприятелю повод: никто не приписывал бы священнику ругань, если бы он придерживался елейного благочестивого языка. Но в итоге высокопоставленным читателям полицейских отчетов казалось, что лексикон бунтаря-монаха ограничен, как у Эллочки Людоедки.

7) Самая же главная причина искажения проповедей о. Илиодора заключалась в том, что их достоверная передача была невыгодна ни агентам, ни репортерам. Начальство первых и читатели вторых жаждали илиодоровских скандалов, а не рассуждений о «Лествице». В жертву этой жажде и была принесена истина. «…текст выражений иеромонаха Илиодора передается безграмотными агентами полиции весьма извращенно», — писал преосв. Гермоген. Действительно, смысл речей и действий бедного священника не просто искажался, а именно извращался в желаемом врагам направлении. Вот, например, как Семигановский докладывал о приходе крестного хода во главе с о. Илиодором на закладку нового храма: «13 июня в г. Царицыне в местность „Вор-Гора“, где в тот день происходила закладка храма, явился иеромонах Илиодор в сопровождении трехтысячной толпы народа с хоругвями». Если крестный ход — это «толпа народа с хоругвями», то и пастырь-проповедник — политический агитатор.

Неудивительно, что газетные отчеты и полицейские рапорты пестрили отсебятиной, подделанной под стиль о. Илиодора, и представляли собой скорее пародии на его речи, чем их изложение.

На следующих инстанциях эти тексты подвергались правке. Саратовские и петербургские чиновники исключали из них религиозные мотивы и второстепенные детали, окончательно превращая отчет о речи в сводку самых резких фраз. Выходило, будто о. Илиодор только и делает, что ругается. Причем ругается в проповеди, произнесенной с амвона, ибо авторы отчетов обычно забывали упомянуть, что передают внебогослужебную беседу.

Искажения проповедей замечали многие непредвзятые слушатели. Например, А. Королев, сравнивая выслушанную им речь с заметкой «Русского слова», указывает, что в газетном изложении «буквально не было ни одного слова правды!», в частности, были присочинены призывы к избиению «жидов» и интеллигенции. Еп. Гермоген тоже сделал подобное наблюдение. Впрочем, даже точные свои выражения в чужой интерпретации о. Илиодор предпочитал не авторизовывать. Современники отмечали, что он подчас «сам не помнит, что говорит», и он подтверждал: «Это, пожалуй, так». «Царицынская мысль» объясняла: «В пылу увлечения он, как и многие ораторы, сам, должно быть, не замечает тех резкостей, какие слетают с его языка и о каких он, очевидно, сам потом жалеет». А задним числом было очень удобно опровергнуть свои подлинные выражения традиционной ссылкой на газетную клевету, так что о. Илиодор злоупотреблял этим аргументом, позволявшим ему отказаться от любого своего слова.

Жаль, что илиодоровцы не догадались нанять стенографа для записи речей своего пастыря, чтобы противопоставить чужим версиям собственную. Авторизованные стенограммы не только избавили бы его от многих неприятностей, но и дали бы материал для издания сборника этих талантливых, остроумных бесед.

Даже в «извращенном» виде полицейские тексты не давали повода для серьезных репрессий в адрес проповедника. Для выговора — пожалуй. Пересылая очередной отчет о речи о. Илиодора обер-прокурору, Курлов обычно ограничивался кратким пояснением, что, дескать, иеромонах вновь отступает «от закономерной деятельности духовного пастыря». Иногда, правда, уточнял, что священник говорил «в крайне грубой форме и неуместных выражениях». Всего-то. Десяток людей записывали и шлифовали эту проповедь только для того, чтобы министерство отметило неуместность выражений. При этом отчеты переправлялись обер-прокурору, а от него в Синод целиком, так что было неясно, какие именно выражения чиновники находили неуместными. Изучив пару таких бумаг, еп. Гермоген сознался, что «решительно затрудняется определить, какие именно слова и выражения Министерство внутренних дел инкриминирует в означенных поучениях иеромонаху Илиодору». А Л. А. Тихомиров, знакомый с предметом спора лишь по преувеличенным газетным корреспонденциям, тем не менее, отмечал: «Собственно говоря, власти жалуются на совершенные пустяки».

Чтобы не запутаться в ворохе рапортов, синодальные чиновники давали каждой проповеди о. Илиодора краткий заголовок. Ввиду особого оттенка, присущего лексике иеромонаха, эти заголовки звучали очень поэтично: «о богохульниках и болванах», «о паршивых гражданах» и даже о «морде Шаляпина». Важнейшая тема для обсуждения Синода!

Нарекания вызывали не только речи, но и разнообразные просьбы о. Илиодора к прихожанам, выражавшиеся им в самом категоричном тоне и потому смахивавшие скорее на приказы: спеть то, прийти туда, попоститься, помолиться и т. д. Элементарная пастырская работа вменялась священнику в вину как попытка подчинить себе людей.

По справедливому замечанию корреспондента «Русской правды», власти «преследовали» о. Илиодора «по пятам». Сам же священник с горечью признавался: «…я как только закрою глаза, то мне только и мерещатся жандармские шпоры, да полицейские протоколы». Впрочем, прибавлял, что, как монах, не боится никого, кроме Бога.

Отсюда видно, что стереотип, согласно которому о. Илиодор считался чисто политическим деятелем, сложился в немалой степени под влиянием Семигановского и его подчиненных. На просторах Российской Империи было немало харизматичных священнослужителей, произносивших злободневные проповеди, — например, в Валте Подольской губернии служил иеромонах Иннокентий, не уступавший о. Илиодору по скандальности речей. Каждого такого священника можно было бы выставить политическим агитатором, начав за ним записывать. Но на них просто не нашлось своего Семигановского.

Царицын (1910)

Письмо еп. Гермогена Лукьянову (28.I)

Новый виток бюрократической переписки об о. Илиодоре позволил преосв. Гермогену изложить свой взгляд на положение.

За справкой, направленной обер-прокурору 18.XI, последовали два письма Курлова: 12.XII (речь, коснувшаяся еврейских погромов, и речь о неправедных судьях) и 20.XII (о событиях, сопровождавших отъезд священника и Григория в Сибирь). По поводу этих писем Лукьянов сделал (26.XII) новый запрос преосв. Гермогену. Тот ответил 28.I.1910:

«…ознакомившись внимательно по присланным мне в копиях бумагам Министерства внутренних дел с содержанием двух проповедей иеромонаха Илиодора, произнесенных им 15 и 29 ноября 1909 года, я решительно затрудняюсь определить, какие именно слова и выражения Министерство внутренних дел инкриминирует в означенных поучениях иеромонаху Илиодору. По моему мнению, как по общему тону, так и по отдельным словам и выражениям, эти поучения иеромонаха Илиодора нисколько не выходят из границ общепринятого не только в проповедях, но и в печати, а отдельные выражения в этих проповедях — даже наиболее резкие — представляются обычными ходячими выражениями, принятыми ныне в широких слоях населения».

Письмо завершалось категорическим отказом принимать какие-либо меры воздействия: «по моим личным наблюдениям, иеромонах Илиодор под влиянием, с одной стороны, всего пережитого им в прошедшем году, а с другой — под влиянием моих ему советов и внушений настолько смирился, настолько сделался уравновешенным и сдержанным в настоящее время, что я нахожу дальнейшее воздействие на него в смысле подавления его энергии, дальнейшие репрессии по отношению к нему не отвечающими цели».

Действия Лукьянова

Дождавшись ответа преосв. Гермогена, Лукьянов немедленно подписал предложение Св. Синоду (9.II) с изложением речей о. Илиодора с 1.XI по 21.XII.1909, а также отзыва его архипастыря. «…из Министерства внутренних дел продолжают поступать ко мне сведения о новых выступлениях иеромонаха Илиодора с проповедями и речами, содержание и форма коих не может не вызвать нареканий на деятельность его как пастыря Православной церкви».

Одновременно Лукьянов нанес ответный удар преосв. Гермогену, в отместку за его победу над «Анатэмой». Нельзя также не связать этот шаг с очередной жалобой гр. Татищева на непокорного архиерея, отправленной Столыпину 6.I.1910. Лукьянов доложил Государю о деятельности как владыки, так и о. Илиодора, — конечно, в самом неприглядном виде, — и 12.II получил полномочия передать еп. Гермогену Высочайшее неудовольствие. В тот же день в Саратов полетел эпистолярный выговор, составленный от имени Государя. Преосвященный и подведомственное ему духовенство, особенно, конечно, о. Илиодор выставлялись единственными виновниками саратовского конфликта светской и духовной власти. Нарекания на последнюю прямо назывались «справедливыми». Духовенству вменялись в вину противозаконное «вторжение» «в область гражданского управления», подрыв авторитета гражданской власти и вообще «попытки духовных лиц усваивать себе значение политических деятелей». Письмо завершалось указанием на равноценность «должностной ревности» духовных и светских чинов. Знай, дескать, свой шесток.