Яна Невинная – Развод в 45. Я не вернусь (страница 19)

— Вот как ты думаешь обо мне и о собственной дочери, да? — завелся Алексей, но в его глазах мелькнуло недоумение. Он не ожидал, что я буду говорить вот так — прямо, без обходных маневров.

Ему было непривычно видеть меня такой. Я всегда старалась сглаживать углы, шла на компромиссы. И, как выяснилось, зря. Стоит только начать уступать, как тобой начинают пользоваться. Сначала об тебя вытрут ноги, потом обвинят во всех бедах. А под конец еще и скажут, что ты сама виновата.

Больше я такого не позволю. Я дала слишком много поводов быть удобной. Хватит. Теперь я дам отпор.

— Не надо, Лёша, просто не надо, — покачала я головой. — Я тебе не какая-то наивная молоденькая дурочка, которой можно вешать лапшу на уши. Я взрослая женщина. И я отлично понимаю, где правда, а где удобная тебе версия. И знаешь, в моем поведении не было той вины, которую вы мне так упорно приписываете.

— Что ты несешь? Что тебе кто приписывает? — с раздражением выплюнул он, глядя на меня недовольным взглядом.

Он злился не только на мои слова, которые явно не хотел слушать, но и на то, что я отбираю у него время. Время, которое он планировал потратить на очередную попытку спасти свою репутацию. Но я не сдвинусь с места, пока не выскажу всё. Я это заслужила.

Он должен был понять, что если я и скорбела по матери, так уж, наверное, в своей собственной семье я имела на это право. Без того, чтобы меня обвиняли в невнимании. В конце концов, у Алексея тоже был недуг А у детей — свои детские, а потом подростковые проблемы. В которые я всегда вникала. И никогда не обвиняла никого в том, что они слишком много времени уделяют своим друзьям, увлечениям или работе.

Так почему это право отобрали у меня?

— И дочь, и твоя мама — обе сказали, что я себя похоронила. Что я бросила семью. Что им не хватало внимания. Они меня обвинили в том, что я посмела заниматься научным трудом и горевать по собственной матери.

— Лид, ты утрируешь! Ну что ты опять начинаешь? Зачем меня в эти бабские разборки тащишь?

— Бабские разборки? А ничего, что все эти претензии с твоей подачи? Или ты думаешь, мы не обсуждали тебя? Бедненький, несчастненький Лёшенька, которого Лида обделила вниманием, не заботилась… — Я нарочито смягчила голос, изображая его мать.

Алексей только поморщился, будто я говорила полную чушь.

— А ты, значит, заботилась! Ты же всегда раньше носила в сумочке ингалятор! — огрызнулся он. — Почему в этот раз его не было?

Он пытался дышать глубже — видимо, последствия приступа еще давали о себе знать.

— А тебе не приходило в голову, что ингалятор должен быть у тебя? В кармане. Наготове. Это твоя болезнь, не моя, — отрезала я. — Почему я должна была следить за этим? Почему ты перестал носить его с собой?

Алексей вспыхнул, нервно потер лоб и напрягся всем телом.

— Я… Да потому что! Черт, Лида! Я не астматик!

— А кто ты? — удивилась я, уставившись на него.

Он не астматик! Вот это новости!

Он только глянул на меня зло и отвернулся, потом на выдохе вернул ко мне взгляд.

— Я слежу за здоровьем… — пробормотал он, но тут же осекся.

Глянул на меня с обвинением, которое я четко считала в его злых глазах. Он не хотел, чтобы я напоминала ему о болезни, которую он всю жизнь пытался игнорировать. Как и о том, что это я следила за его здоровьем. Я, а не он.

— Что ты так смотришь? Я спортом занимаюсь… я…

Сложив руки на груди, я кивнула, смерив его неприязненным взглядом:

— На Верочке, ага! И это перед ней ты пытался скакать здоровым козликом! Она вообще знает, что у тебя астма? Или ты благоразумно умолчал о ней, чтобы не испортить картинку идеального самца?

Я угадала. Конечно, угадала.

Он просто не взял ингалятор с собой — не дай бог, юная и здоровая любовница найдет его в кармане и спросит, что это такое. Он предпочел скрыть хроническую болезнь. Болезни в его новой жизни места не было.

До чего же это противно…

— Она мне не любовница! — взорвался Алексей и, надув щеки, сделал ко мне пару шагов. Склонился надо мной.

— Это просто интрижка! А ты… раздула… Черт! Ты хоть поняла, что ты сделала? Оно бы всё само сошло на нет… Работали бы дальше, как работали! Нет, Лидочке надо было всех на место поставить! Прийти и испортить всё, что я строил!

Я только усмехнулась и качнула головой.

— Ты строил… Да, действительно интересно, — проговорила я, понимая, что ничего нового уже не услышу. Он упрямо держался своей версии. Версии, где прав он, а я — просто неудобное препятствие. И с нее он не сойдет, что бы я ни сказала.

Когда люди идут к своей цели, они способны убедить себя в чем угодно. Выгородить себя, обвинить других в том, что мешают. Не понимают. Они верят только в свою правду. И не будут слушать ничьих доводов. Даже если в глубине души понимают, что могут творить что-то нехорошее.

Разве это хорошо — предавать жену? Иметь связь на стороне?

Но Алексей решил, что ему можно. Потому что я отдалилась.

Разве хорошо воровать чужой труд?

Но и здесь он не считал себя виноватым — цель оправдала средства. И гранты для университета могли стать неплохой платой за то, чтобы обмануть жену и выдать ее труд за свой.

И ведь он сам во всё это поверил. Поверил в собственную невиновность.

Так сильно, что уже не отличал, где правда, а где удобная выдумка.

Алексей долго готовил свой триумф, а теперь…

— А что же случилось? — тихо спросила я, чуть наклонив голову. — Почему теперь вы больше не любовники? Что, муж Веры запер ее дома? Или у вас совесть вдруг проснулась?

— Не язви. Тебе не идет, — буркнул Алексей и пошел к окну, где тяжело оперся раскрытыми ладонями в подоконник и какое-то время смотрел в окно.

Долго молчал. А я просто уставилась ему в спину. Когда-то я могла подойти. Обнять его. Прижаться к сильному телу. Когда-то…

Но теперь он больше не мой…

Не мой Лёша! Он был родным, а стал совсем чужим.

Любовь умерла. И уже не воскреснет.

— Вот что, Лида, — сказал он, когда повернулся ко мне. — Я тебя знаю. Ты не простишь. Измену не простишь. Ты слишком правильная. В твою систему ценностей мой… грешок… явно не уложится.

— Интересная характеристика… — протянула я с усмешкой. — То есть не таким правильным женам, как я, изменять можно?

— Лид, ну хватит! — устало выдохнул он и потер лицо рукой. — Имей совесть. Я после больницы. У нас важные дела. Нам надо к ректору.

— Ты меня не понял? — вскинула я бровь. — Я никуда не поеду. По крайней мере, не на твоих условиях. Если я и поеду, то войду в кабинет одна. И буду объясняться с ректором напрямую. Без твоих выкрутасов и нелепых оправданий.

— Вот ты какая, — сощурился Алексей. — Правильная до оскомины. Ледышка. Рыбина. А потом удивляешься, что я искал тепла на стороне.

— Да и пожалуйста, — ответила я спокойно, стараясь всеми силами не показать, как ранят его слова. Не дам ему увидеть, как мне больно. — Только вот твоя “интрижка” слишком глубоко влезла в нашу жизнь. Слишком глубоко, чтобы это можно было назвать легкой шалостью.

— Что? О чем ты? — он уставился на меня с непониманием, будто я заговорила на другом языке.

Я выдержала паузу. Задержала дыхание, а потом спросила:

— А ты что, не в курсе, что твоя Верочка помогла нашей Алине сделать аборт?

Алексей не реагировал. Так долго, что мне даже показалось, что эти слова я произнесла только в своем воображении. Он просто стоял и молча на меня пялился. Открыл рот, закрыл, потом тихо выпустил из себя воздух и, наконец, просвистел сквозь зубы:

— Ты это придумала… Не может быть такого…

— Я придумала? Зачем бы мне это?

— Откуда я знаю? — зашипел он. — Это тебе Алина сказала?

— Да, — скорбно произнесла я, и эта боль продолжала грызть меня изнутри

Боль за нерожденного ребенка, боль из-за отсутствия откровенности, боль и обида из-за всех тех страшных слов, которые сказала мне дочь.

Алексей снова задумался. Он отвернулся, побледнев, а потом вдруг вскинул руку и посмотрел на часы.

— Ладно, Лида, поехали, одевайся.

— Что? — Я не поняла. — Куда одеваться? Куда ехать? Ты хотя бы слышал, что я тебе сказала?

— Да, я слышал. Наша дочь сделала аборт, по твоим словам, и, также по твоим словам, ей помогала Вера. Прежде чем что-то предпринимать, эту информацию нужно проверить.