Яна Невинная – Развод в 45. Я не вернусь (страница 16)

— Вот только не надо делать вид, что мы все такие плохие. Одна ты хорошая, да?

— Я не сказала, что я хорошая, — тихо ответила я, чувствуя, будто готова рассыпаться на осколки, как стекло. — Я всё поняла, Алина. Вы с папой всё решили за моей спиной…

Сзади меня вдруг послышались шаги, я обернулась и увидела Наталью Викторовну, мать Алексея. В пальто нараспашку, с перекошенным от тревоги лицом. Она бросилась к Алине, минуя меня, прижала ее к себе, гладила по спине.

— Бедная моя девочка… Как же вы тут без меня?

А потом подняла глаза на меня. Сузила глаза и сжала губы, цедя обвинения:

— Мне кто-нибудь объяснит, как стандартный приступ довел моего сына до больничной койки? Почему мой сын лежит под кислородом? Ты снова недоглядела, Лидия? Или тебе, как обычно, было некогда? Всё своими великими делами занята?

Глава 15

Алина прижалась к бабушке, будто маленькая, и уткнулась в ее плечо.

При виде этой картины боль тут же пронзила грудную клетку. Колющая, саднящая, как заноза в сердце. И я, как ни старалась, не могла избавиться от горечи. Пыталась не показывать, как мне больно. Но внутри всё сжалось.

Нет, я не ревновала. Это было не про ревность. Это было про предательство.

Дочка предавала меня. Она бросилась сейчас к бабушке нарочно. Назло мне. Демонстративно. Чтобы сделать больнее.

Наталья Викторовна гладила ее по спине, покровительственно, не отрывая от меня тяжелого взгляда.

У нас с всегда были ровные, уважительные, но прохладные отношения. Мы не ругались, да и не скандалили, но и настоящей близости между нами не было.

Она давала понять, что считает мою семью — моих родителей, нашу фамилию, наше место в университете — той громоздкой тенью, в которой ее сыночке не хватает воздуха. Она всегда говорила, что мы не даем ему развиваться в полной мере. Вырасти так, как он этого достоин.

И, что бы он ни сделал, к этому всегда примешивается наша династия. Как будто он сам по себе ничего не значит.

“Послушай моего совета. Ты слишком важничаешь, Лидочка, — говорила она в первые годы брака, с мягкой улыбкой, но жестким прищуром. — Ты его затмеваешь. Женщина должна вдохновлять, а не конкурировать. Подумай о моих словах, пока не стало слишком поздно”.

Я молчала. А что я могла сказать?

Что уважаю мужа, но не обязана отказываться от своей профессии, чтобы он почувствовал себя выше и лучше меня?

Ничего не говорила и тогда, когда она снисходительно качала головой со словами: “Лёшенька давно был бы деканом, если бы ему не пришлось соревноваться с собственной женой”.

То есть она считала, что я должна была уступить место и не отсвечивать. Засунуть свои амбиции, чаяния, свои успехи, свою образованность куда подальше, чтобы, не дай бог, не выглядеть умнее мужа.

Я слушала. И молчала. Несмотря на то, что знала, как всё обстоит на самом деле. Он со мной не соревновался.

Я помогала ему, направляла, прикрывала, когда надо.

Тянула. Вдохновляла!

А теперь свекровь бросает мне в лицо, что я только давила и конкурировала.

Что ж, удобно.

А еще была астма. С самого детства. И кто, как не мать, был тому виной? Только Наталья Викторовна этого признавать не хотела. Но я-то знала, что она когда-то настояла, чтобы его с семи лет отправили в спортивный лагерь, хотя он с детства обладал слабым здоровьем.

“Хватит его беречь, — говорила она и даже возражений мужа не слушала. — Пусть закаляется. Мужик же растет!”

И вроде как она была права. Будь он обычным ребенком. Но в случае его частых болезней было легко переборщить с закаливанием и спортом. После того лета он впервые попал в реанимацию. Потом ему поставили астму.

С тех пор он носил ингалятор в кармане, а приступы случались при стрессах.

В общем, у нас со свекровью всегда были прохладные отношения, но внуков она любила. Особенно Алину. Брала на выходные, водила ее на выставки, концерты — свекровь была той еще богемной дамой. Так что неудивительно, что и сейчас дочка побежала к любимой бабушке.

— Так что, Лида? — бросила она с холодной отчужденностью. — Как так вышло?

— У Лёши случился приступ. Я сделала всё, что могла, — проговорила я ровно. — Я спасла его.

— Ах, спасла… — усмехнулась Наталья Викторовна, чуть отстраняясь от Алины. — Ты его до этого состояния и довела.

И повернув голову к внучке, она драматично спросила:

— Я же верно поняла, Алиночка? Ты говорила, что твоя мать устроила скандал в ресторане? А Лёшеньке от этого стало плохо?

Лёшенька.

Сыночка-корзиночка.

Бедный мальчик, которого жена-мегера довела до приступа.

Чуть не угробила.

И ее явно не интересовало, почему я устроила тот “скандал”.

Алина подняла глаза. Уже не пряталась. И не отводила глаз.

— Маме было жалко свою работу, — хлестнула она холодной интонацией. — И она устроила скандал. Прямо перед меценатом. Унизила папу при всех. Выставила его вором. Ей было всё равно, как он выглядел в глазах спонсора! Главное, чтобы ее не забыли упомянуть!

Я сглотнула. Боль за грудиной разрасталась всё сильнее. Но я не могла позволить дочери врать дальше.

— То есть ты так это видишь? — спросила я спокойно, чувствуя, как внутри накапливается глухой гнев. — Как удобно для вас с папой ты перевернула правду. А может, расскажешь бабушке, как всё было на самом деле? Или тебе выгоднее при ней прикинуться жертвой, а меня изобразить злом?

Алина прикусила губу. Дернулась в сторону бабушки и уже хотела что-то сказать. Но Наталья Викторовна вскинула ладонь, будто перекрывая поток слов.

— Не надо. Не надо тут разборок. Я не буду в это влезать. Мне всё равно. Кто, что, у кого…

Она покачала головой, глядя на меня с презрением.

— Я верю Алине. Она не стала бы врать. Раз она сказала, так оно и было… А ты, Лида… Ты всегда задавалась. Всегда старалась поставить себя выше всех, с этой своей династией, с этими своими научными замашками. Что толку с этой твоей правды, если из-за нее твоему мужу стало плохо? Какая разница, кто презентовал проект? Главное — гранты. Чтобы деньги пришли в университет. Что ты носишься с этим авторством?

Она пожала плечами, как будто и правда не понимала суть проблемы. Или делала вид. Ведь, судя по тому, как именно она оформила свою претензию, она прекрасно знала, в чем дело.

Кто у кого что украл и как. И видимо, потворствовала сыну.

Приняла его сторону. Впрочем, я не удивлялась.

— То есть мне отказано в том, чтобы защищать свое? Так? Я верно вас понимаю, Наталья Алексеевна?

Она вскинула голову и поджала свои тонкие, накрашенные темно-красной помадой губы.

— Ну почему же? Ты можешь бороться. Но надо понимать, насколько это уместно. Ты, как всегда, пошла на принцип и ради него чуть не погубила моего сына. Не слишком ли высокая цена? — еще раз покачала она головой.

Обняла Алину за плечи.

— Пойдем, моя дорогая, посмотрим, как там папа.

У меня вдруг появилось четкое ощущение, что никто меня не понимает. Выдворяют из семьи, говорят, что я лишняя, неудобная. Изгоняют из своей жизни. И я пыталась понять, когда всё так стремительно полетело под откос.

Разве я сделала что-то не так? Разве можно было меня судить за то, что я защищала свой труд? Меня обворовали, предали, размазали, а я должна была молча смотреть и даже не бороться?

— Что ты стоишь, Лидия? — кинула мне свекровь через плечо. — Ты что, не собираешься заботиться о муже?

— А разве вам Алина не рассказала, что есть кому о нем заботиться?

Дочь вжала голову в плечи, ее взгляд забегал, и стало ясно, что эту небольшую “деталь” она упустила из виду, когда создавала для бабушки портрет нашей семьи. Портрет, в котором идеальный муж страдает от руки кошмарной жены.

— Как это понимать, Лидия? Ты отказываешься пойти к собственному мужу? Я тебя верно понимаю?

— Нет, неверно, — холодно произнесла я, — кажется, ни ваш сын, ни ваша внучка не упомянули, что мой муж, помимо того, что украл мою работу и презентовал ее перед всем университетом и меценатом, также на досуге увел у этого же мецената супругу. Имя Вера вам ничего не говорит?

— Вера? Какая еще Вера? — промямлила свекровь, прикладывая руку к груди и качая головой в неверии. — Я не понимаю, про что ты говоришь… Какая Вера? Он не мог… С замужней, да еще коллегой? Какая пошлость! Он не такой… Что ты мне голову морочишь?

— Бабушка, да не слушай ее, пойдем к папе…