Яна Марс – Мой босс: Искушение соблазном (страница 27)
Он посмотрел на зелень, потом на нее, и в уголках его глаз обозначились легкие морщинки — намек на улыбку.
В этот момент, стоя у кассы, пока он расплачивался, Ариану накрыло волной такого острого, такого болезненного счастья, что у нее перехватило дыхание. Эта простая, бытовая близость — совместный выбор еды, тихий разговор о пустяках, ощущение
Когда они снова сели в машину, Ариана смотрела в окно на проносящиеся мимо деревья и понимала: она не хочет возвращаться. Не хочет снова натягивать корсет делового костюма, снова становиться его "ассистенткой Орловой", снова прятать свои чувства за маской безупречного профессионализма.
Ей хотелось, чтобы эта дорога никогда не кончалась. Чтобы они могли всегда вот так — молча, просто вместе, с пакетами простой еды на заднем сиденье — уезжать от всего мира. В мир, где он был просто мужчиной, который собирается приготовить мясо, а она — просто женщиной, которая выбирает овощи в продуктовом — пусть и в
Машина плавно свернула с асфальтированной дороги на аллею, пролегавшую сквозь частокол вековых деревьев. Через несколько сот метров деревья расступились, открывая вид на дом. Ариана замерла, забыв на мгновение дышать. Это был не просто дом — это была крепость из стекла и темного дерева, строгая, лаконичная и потрясающе красивая в своей гармонии с суровым северным пейзажем. Огромные панорамные окна, отражавшие последние отсветы заката в темной воде пруда в саду, массивная дверь из мореного дуба — все дышало уединенной, почти суровой эстетикой, которая была так похожа на самого Марка, но при этом здесь, вдали от города, лишилась своей устрашающей силы.
Он заглушил двигатель, и в наступившей тишине, нарушаемой лишь шелестом сосен, раздался щелчок его ремня безопасности. Марк повернулся к ней, его взгляд в полумраке салона был непривычно мягким.
— Ну что, пойдем домой, — произнес он тихо, и это простое слово "домой" прозвучало как самая сокровенная исповедь. Ариана, все еще находясь под впечатлением от вида дома и этого внезапного преображения их вечера, не смогла сдержать порыва. Переступив через сиденье, она стремительно прильнула к нему, поймав его губы в стремительном, стремительном, безрассудно-радостном поцелуе. Он на мгновение замер от неожиданности, а затем его руки обвили ее талию, ответив с той же нежностью, растворяясь в этом мгновении тихого торжества.36. Признание
Загородный дом был словно другим миром, где время текло иначе — медленнее, гуще, подчиняясь не звонкам будильников и жестким графикам, а шелесту вековых сосен за окном и мерному тиканью напольных часов в гостиной. Воздух здесь был холодным, чистым и пахнущим хвоей и дымом.
Ариана стояла у окна, глядя на темнеющий лес. Вдалеке, на горизонте, угадывалась последняя алая полоска заката, словно раскаленная щель между небом и землей. В камине с треском пылали настоящие дрова, отбрасывая на стены и высокий потолок причудливые, пляшущие тени. Тепло от огня обжигало ей кожу сквозь свитер, но внутри нее все равно оставалась легкая дрожь — от непривычной тишины, от этой внезапной, почти сюрреалистичной близости.
Марк молчал. Он сидел в глубоком кожаном кресле, откинув голову на подголовник, и смотрел на пламя. В руках Марк держал большую кружку с еще горячим чаем — Ариана заварила душистый, согревающий напиток. Он был без пиджака и галстука, в простых темных брюках и белой рубашке с расстегнутыми на два пуговицы манжетами. Таким — уставшим, отрешенным, почти обычным — она видела его впервые. Таким… беззащитным.
Они не говорили уже больше часа. Но это молчание было не гнетущим, а наполненным. Они разделяли его без напряжения, просто оставаясь рядом.
И вот Марк заговорил. Его голос был тихим, низким, без привычной стальной брони, без тех интонаций, что могли одним словом возвести стены или уничтожить карьеру. Он говорил, смотря на огонь, словно признаваясь не ей, а тому призраку самого себя, что отражался в языках пламени.
— Я всегда думал, что одиночество — это не состояние, а инструмент, — начал он, и слова его падали в тишину, как тяжелые, отполированные временем камни. — Острое лезвие, которое отсекает все лишнее: слабость, сомнения и привязанности. Я выстроил вокруг себя крепость, Ариана. Не из камня, а из тишины и правил. И мне было в ней… комфортно. Я был ее хозяином. Ее королем и единственным узником.
Он сделал небольшой глоток травяного чая, и прикрыл глаза .
— Я запрещал себе хотеть. Потому что желание — это уязвимость. Это рычаг, который можно использовать против тебя. Я окружал себя людьми, но никогда не подпускал их близко. Они были функциями, и я считал, что так и должно быть. Что это и есть сила.
Ариана не двигалась, боясь спугнуть хрупкую нить его откровения. Она видела, как в свете огня его профиль казался высеченным из мрамора, но в то же время удивительно мягким, почти юношеским. Она слушала, и каждый его слово вонзался в нее глубже любого поцелуя.
— А потом появилась ты, — он тихо усмехнулся, но в этом звуке не было радости. Была горечь и изумление. — С твоим упрямством. С твоими глазами, в которых горел огонь — не страх, а вызов. Ты не вписалась в мои правила. Ты их взломала. Ты ворвалась в мою крепость не с тараном, а… с тишиной. Своей собственной силой, которая оказалась сильнее моей.
Он наконец повернул голову и посмотрел на нее. Его глаза в полумраке были темными, бездонными колодцами, в которых плескалась боль, о которой она могла только догадываться.
— Ты разрушила мои стены, Ариана. До основания. И оставила меня… голым. Перед тобой. Перед миром. Перед самим собой. И я не знаю, кто я теперь, без этих стен.
Он замолчал, и в тишине было слышно, как трещит полено, рассыпаясь искрами. Ариана чувствовала, как ее сердце бьется где-то в горле, громко, бешено. Она хотела что-то сказать, но слова застревали в груди комом.
Марк медленно поднялся с кресла. Он подошел к ней, к окну, но не касался ее. Он смотрел на нее так, словно видел впервые и в то же время — знал всю жизнь.
— Я потратил полжизни, чтобы ни в ком не нуждаться", — прошептал он. Его бархатный голос был грубым от сдерживаемых эмоций. — А теперь… теперь я не могу дышать без мысли о тебе. Я просыпаюсь и первое, чего я хочу — это услышать твой голос. Я засыпаю и последнее, о чем думаю — это запах твоей кожи. Ты стала моим воздухом. Моим единственным и самым страшным риском.
Он сделал паузу, вдыхая так, словно ему и правда не хватало воздуха. Его рука поднялась, и пальцы едва коснулись ее щеки, провели по линии скулы, словно проверяя, реальна ли она.
— Я люблю тебя.
Три слова. Три простых, немыслимых слова. Они повисли в воздухе между ними, тихие, выстраданные, лишенные всякой театральности.
У Арианы перехватило дыхание. Мир сузился до его глаз, до трепета его пальцев на ее коже, до тихого эха этих слов, которые навсегда меняли все. Она ждала насмешки, гнева, холодности — всего, чего угодно, но только не этого. Не этой обезоруживающей, абсолютной искренности.
Слезы выступили на ее глазах и покатились по щекам, горячие и соленые. Ариана не пыталась их смахнуть. Марк смотрел на ее слезы, и в его глазах читалась боль и такая нежность, что ее сердце сжалось.
— Не плачь, — прошептал он, смахивая слезы большим пальцем. — Пожалуйста, не плачь. Это все, что у меня есть.
— Я…, — ее голос сорвался, и она попыталась сглотнуть ком в горле. — Я не знаю, что сказать.
— Ничего не говори, — он наклонился и прижался губами к ее мокрым ресницам, к ее щекам, ловя каждую слезинку. Его поцелуи были легкими, как прикосновение крыла бабочки, и от этого еще более пронзительными. — Просто позволь мне это говорить. Позволь мне любить тебя. Это единственное, что имеет для меня смысл теперь, когда все остальное его лишилось.
Он обнял ее, притянул к себе, и она прижалась к его груди, слушая бешеный стук его сердца. Оно билось в унисон с ее собственным. Они стояли так, посреди тихой комнаты, в свете огня и наступающей ночи, и не было ни офиса, ни прошлого, ни масок — только они двое и эта новая, пугающая и прекрасная реальность.
Затем он отвел ее в спальню. Их близость в эту ночь была медленной, благоговейной, полной невыразимой нежности. Каждое прикосновение было клятвой. Каждый поцелуй — подтверждением. Она смотрела ему в глаза, тонула в их глубине и видела в них свое отражение — любимое, желанное, необходимое.
Позже, когда они лежали в постели, прислушиваясь к ночным звукам леса за окном, он снова прошептал эти слова, уже прямо ей в губы, в темноте:
— Я люблю тебя.
И на этот раз она нашла в себе силы ответить. Ее голос был тихим, но твердым.
— И я тебя люблю.
Он тяжело вздохнул, словно сбросив с плеч невыносимую ношу, и притянул ее еще ближе, сплетая их ноги и руки, словно боясь, что она исчезнет.
Ариана закрыла глаза, прижимаясь к его теплу. Правда об отце, сомнения, страх — все это никуда не делось. Оно ждало своего часа в тени ее мыслей. Но сейчас, в эту минуту, под звук его ровного дыхания и биения его сердца, она позволила себе просто быть любимой. Она понимала, что ее жизнь изменилась навсегда. И какой бы сложной и опасной ни была дорога впереди, они теперь шли по ней вместе. И для начала этого было достаточно. Больше, чем достаточно.