Яна Летт – Сердце Стужи (страница 61)
– Что ты несёшь? – Совет Десяти давно не видел Барта таким разозлённым. – При чём здесь вообще эти жалкие статейки, репутация, за которую ты так дрожишь… Мир и Душа! Один из нас, Десяти, сейчас в Каделе. Без суда – в тюремной камере. Это должно тебя волновать! Это – а не статья в газетёнке!
– Да брось, Барт. – Орт налил себе вина из кувшина, выпил залпом. – Стром – твой любимчик, поэтому твоя попытка переложить на всех нас его проблему…
– Я не верю, что действительно это слышу. Его проблему? Это что, Десять или сборище рекрутов на попойке? Эрика наверняка подставили – и если мы не дадим бой, что ж, они – кто бы это ни был – поймут, что любого из нас можно брать голыми руками.
– Хотелось бы мне знать, как именно его подставили, – заметила Сэл с неприкрытой иронией в голосе, – что же, заставили встать над трупом только убитого юноши, измазали кровью руки? Как, по-твоему, было дело?
– Заткнись, Сэл, – неожиданно резко сказала Анна, щуря свои прекрасные кошачьи глаза. – Ты что же, тоже думаешь, что Эрик потрошил по ночам диннских отпрысков? Что за бред? Это даже звучит нелепо.
– Мы – слуги Химмельнов! – проревел Орт. – И мы не имеем права ставить под сомнение их правосудие!
– Слуги Химмельнов – или людей Кьертании?
– Теперь ты решил договориться до измены?
– Вина Эрика не доказана…
– И всё-таки он в тюрьме! Почему не я или ты? Почему, когда случается какая-то дьявольщина, это всегда оказывается связано со Стромом, м? Не думала?..
– Я ухожу, – сказал Барт, тяжело поднимаясь со стула. – Не хочу это больше слушать. Я голосовал за тебя, Орт, когда мы выбирали главу Совета, – но теперь об этом жалею. Все эти годы ты твердишь, что делаешь всё для защиты препараторов. Может, поначалу так оно и было, но теперь единственное, что ты защищаешь, – это свою собственную задницу на этом стуле. Осторожность – болезнь. Рано или поздно подцепивший её становится трусом.
– Я не разрешал тебе уходить, Барт. Ты слышал? Я, мать твою, тебя не отпускал!
Но наставник Эрика Строма покинул зал Десяти.
Через несколько минут за ним последовала Анна.
А ещё через полчаса, когда разошлись все, озираясь и вздрагивая, Ивгрид, выйдя из здания, пошла домой иным путём, путая следы – а затем, не доходя до места, взяла автомеханику и поехала в сторону квартала торговцев, на границе с которым жил Барт.
Сорта. Забастовка
Чуть больше двух сотен препараторов уже почти неделю участвовали в забастовке, требуя отпустить Эрика Строма из тюрьмы до пересмотра его дела…
Но даже этого оказалось достаточно, чтобы погрузить Сердце города в хаос.
Во дворце Барту отказали в аудиенции, когда он пришёл, прося о ней от лица протестующих, и уже через несколько часов больше пятидесяти препараторов – в их числе и я – пришли к дворцовым стенам. Здесь было много знакомых лиц – я увидела нескольких друзей Строма, госпожу Анну и – вот кого я не ожидала здесь встретить – Маркуса.
– Что? – спросил он, поймав мой взгляд. – Мне нравится Стром, и я всё равно не хотел идти на службу. С утра голова раскалывается.
Я вспомнила о том, что Маркус – потомственный препаратор. Многие члены его семьи служили Химмельнам – и многие, должно быть, пали на этой службе. У него наверняка были и другие причины прийти сюда, но я не стала расспрашивать – только коснулась его плеча. Он поймал мои пальцы и крепко сжал, прежде чем отойти, чтобы поздороваться с другом.
Недалеко от них стоял высокий, стройный мужчина. Один глаз – ярко-синий, другой – тёмно-алый, с бурым пятном, как краска, растёкшимся по коже. Он смотрел куда-то сквозь толпу, сквозь площадь, будто видел что-то, недоступное никому из нас. Красивые, чувственные губы беззвучно шевелились, и он похлопывал себя по бедру, словно отбивая внутренний ритм.
Кто-то шепнул мне, что это – Горре, тот самый знаменитый художник и скульптор, от работ которых сходят с ума и дилетанты, и опытные коллекционеры. Это его работы я видела в дворцовом парке, на своём первом балу.
Не ожидала впервые повстречать знаменитость именно здесь – почему-то мне казалось, что художники к забастовкам должны быть равнодушны. И всё же он здесь – такой же отрешённый, каким был бы, наверно, и в своей мастерской… Ради Строма, с которым, наверно, и парой слов не обмолвился?
Горре заметил мой взгляд, кивнул, и я подошла ближе, представилась.
– Я видела ваши работы в парке… Они были так прекрасны и… печальны. – Я осеклась. Я говорила искренне, но вдруг мне показалось нелепым хвалить его работы – как будто ему, обласканному даже владетелями, было дело до мнения безродной девчонки из Ильмора.
Но Горре улыбнулся.
– Не всякий видит, что они печальны. Это хорошо говорит о вас.
– Спасибо… И спасибо, что пришли. Эрик Стром…
– Ну да, конечно, Стром! – воскликнул он, щёлкнув пальцами, как будто о чём-то вспомнив. – Да-да, разумеется…
Что ж, как-то так я и представляла себе художников.
Конечно, глупо думать, что все они здесь – ради него. Стром стал поводом, искрой – и, быть может, они давно ждали чего-то подобного.
Собравшись на площади перед дворцом, мы вели себя спокойно, стояли, выстроившись в ряд, похожие на стаю чёрных и белых птиц – пришедшие были в основном охотниками и ястребами – среди пёстрых, говорливых.
Барт, вставший чуть впереди, негромко и монотонно зачитывал наши требования с листа, а сразу вслед за тем – сделанные кем-то из механикёров расчёты, из которых явствовало, сколько препаратов – а значит, ресурсов и тепла – теряла Кьертания за каждый новый час нашей забастовки.
Люди оглядывались на нас, и очень скоро по толпе прошёл шёпот, который становился всё громче и громче, а потом перерос в возмущённый гул.
Вскоре недалеко от нас собралась небольшая толпа из горожан. Они тоже выстроились в ряд – куда более нестройный, чем наш – и пока не решались подойти ближе.
– Как же так, господа препараторы, а? – всё приговаривала полная женщина со слезящимися красными глазами, похожая на крупную крольчиху. – Ну ведь все всегда к вам с большим уважением, а вы-то что? Ну как же так можно, а? Недовольство у вас какое-то – а простым людям страдать? Нехорошо это, не по-людски…
Её причитания действовали на нервы, но, как и велел Барт, я сохраняла лицо бесстрастным, смотрела только вперёд – на дворцовую стену.
Постепенно плаксивую женщину оттеснили, а люди стали вести себя агрессивнее.
– Возвращайтесь на службу! – кричали они.
– Позор!
– Позор!
Кто-то привёл служителя храма Мира и Души, который, быстро сориентировавшись, начал грозить нам всевозможными карами.
– Вас ждёт вечный холод, – вещал он, – если вы не раскаетесь в этом грехе. Холод, какого вы никогда не знали!
Охотник, стоявший справа от меня, не выдержал – рассмеялся.
В тот день мы покинули площадь ни с чем.
– Они боятся, – уверенно сказал Барт. – Не знают, что делать, и поэтому не стали со мной говорить. Мы продолжаем.
И мы продолжили – однако довольно быстро ситуация начала выходить из-под контроля. К нам стало присоединяться больше и больше препараторов – но у многих из них оказалось своё видение нашего протеста. Кто-то хотел, чтобы Барт требовал заодно с освобождением Строма уменьшения срока службы, кто-то считал, что стоянием перед дворцом мы ничего не добьёмся, и нужно переходить к более решительным действиям.
Мне так остро не хватало Эрика в те дни… В глубине души я понимала: окажись он среди нас, всё, должно быть, пошло бы по-другому. Он умел говорить так, что его слышали, умел убедить каждого, внушал уважение даже тем, кто его недолюбливал. Да, если бы он, как выразился Барт, выставил эту фигуру в своё время, она, я уверена, сыграла бы иначе.
Но мне не хватало его не только поэтому. Все эти дни я чувствовала его отсутствие, как чувствовала бы, должно быть, утрату руки или ноги. То, как он отверг меня после поцелуев, казалось теперь неважным и далёким. Он был моим наставником, моим другом – и, отгоняя мысли о сёстрах, на чьих счетах лежали теперь мои деньги, о разговоре с директрисой пансиона, я твёрдо знала, что поступаю правильно.
Уже на второй день одного из друзей Барта избили, когда он возвращался с площади домой, и после этого все участники забастовки стали передвигаться по городу только группами. Газетчики так и вились вокруг нас, но Барт запретил давать комментарии – зато в первый же день высказался глава Десяти, господин Орт, который заявил, что все участники забастовки, если они не остановятся, могут попрощаться со своим положением среди препараторов.
После этого несколько человек вернулись на службу – но, неожиданно для всех, присоединился почти десяток, причём были среди них и те, кто откровенно недолюбливал Строма.
Охранители владетеля с первого дня стояли неподалёку, взяв нас в кольцо, но не вмешивались – видимо, не получив чётких указаний.
– Они боятся, – снова сказал тогда Барт, и госпожа Анна кивнула.
– Они не станут позволять охранителям стрелять по нам. А если велеть им попытаться нас прогнать – кто знает, чем дело кончится? – она неспешно расправляла свои длинные чёрные перчатки, без которых я её никогда не видела. – Они не готовы на открытый конфликт. Но и отпускать Эрика сейчас – слабость.
– Зная двор, не удивлюсь, если прямо сейчас они спорят о том, как с нами быть, и никак не могут прийти к решению. – Госпожа Ивгрид, третья и последняя из Десяти, вставшая на нашу сторону, закатила глаза. – Хозяина нет дома, и они боятся получить трёпку, когда он вернётся.