Яна Летт – Сердце Стужи (страница 52)

«Плевать на Химмельнов».

А потом они снова шли, и сквозь сон ему казалось, что он чувствует мертвенный холод, и тяжесть охотницы на плече, и боль – ладони после того, как он тащил её вверх, саднили… Но он знал, что это сон, и одновременно с ним чувствовал мягкость диванных подушек и тепло пледа, слышал треск углей в камине…

Потом ему показалось, что он слышит, как охотница спустилась к нему, как ходила рядом, и тихо позвякивали то ли льдинки в Стуже, то ли подвеска у неё на шее.

Серебряная птица расправила крылья и полетела – не над Стужей, над Химмельборгом, и он, раскинув руки, полетел за ней.

Миновал бурые крыши квартала торговцев, приземистые – Храмового квартала, расчерченный на зелёные квадраты Зверосад, и наконец полетел над Сердцем города… где дальше, впереди, парил лёгкой бирюзовой дымкой Дворцовый парк. Эрик хотел полететь туда, но что-то настойчиво звало его снижаться, и он покорился с ощущением неизбежности, какая бывает только во сне.

Ниже, ниже… Он узнал особняк, к которому приближался.

Веллеси. Старинная благородная семья… Их младший сын, Гуддре, спускал немало родительских денег на девок и балы.

Во всяком случае, так полагали в свете.

Стром был одним из немногих, кто знал истину.

Его ноги мягко коснулись мостовой. Во сне он летал во плоти, и это было прекрасно и тревожаще одновременно. Улица, обычно оживлённая даже поздним вечером, была сейчас пуста. Мягкий свет валовых фонарей плавал, дробясь, в лужах – недавно прошёл дождь.

Стром медленно шёл по улице в сторону особняка Веллеси, когда из ближайшего переулка вышел человек в сером. Не высокий, не низкий – такого не заметишь в толпе, но здесь, посреди безлюдной улицы, он бросался в глаза.

Всей кожей Эрик чувствовал исходящую от него угрозу. Гнев, боль – сильные, болезненные чувства – сплетались в этом человеке воедино. Эрик Стром почувствовал исходящий от него запах безумия – тяжёлый, как от земли после дождя.

Он хотел отступить, но ноги будто сами собой несли его вслед за незнакомцем.

Тот уже взошёл на порог дома Веллеси. Обычно там, у массивных колонн, украшенных у подножия статуями слуг Снежной девы, стояли охранители – днём и ночью… Но сейчас не было никого.

Серый человек легко отомкнул замок, и тяжёлые старинные двери бесшумно открылись перед ним.

Эрик Стром, уже очень давно ничего и никого не боявшийся, вошёл под тёмные своды коридора, дрожа. Он хотел догнать серого человека, сорвать с него капюшон. Ему казалось: если заставить того показать лицо, он мигом лишится своей зловещей силы.

Но что-то заставляло его всё время оставаться на шаг позади. Он мог только следовать – и наблюдать.

Уверенно и быстро серый человек прошёл главный коридор, свернул в боковой, ведущий к покоям Гуддре. Стром был там всего однажды, но хорошо помнил дорогу.

Он понял, почувствовал, что именно происходит – вот-вот произойдёт – но ничего не мог поделать. Сон растекался по полу особняка лёгкой сизой дымкой, цеплялся за его сапоги, карабкался вверх по полам плаща, забивал глаза, рот, ноздри.

Он стряхивал его с себя, ускорял шаг – всё тщетно. Эрик Стром переступил порог кабинета молодого Веллеси в тот самый миг, когда серый человек встал перед юношей.

Гуддре, сидевший за столом, рассеянно поднял взгляд от бумаг. Глаза у него были прекрасные, яркие и чистые, и в них светились искренность и ум, какие Стром нечасто встречал в людях, запросто вхожих в дворцовый парк.

Увидев человека в сером, он недоумённо наморщил лоб, а потом улыбнулся – растерянно, по-детски. Решил, что это розыгрыш? Не знал, чем ещё, кроме улыбки, встретить такую нелепую, напрасную, несправедливую смерть?

Человек в сером ударил.

Стром закричал… и проснулся.

В комнате было тихо. Ни человека в сером, ни Сорты. Камин потух, и от приоткрытого окна тянуло прохладой. Пахло сырой листвой. Недавно прошёл дождь… Эрик вспомнил лужи из сна, покрывшие ямки в брусчатке на улицах Сердца Химмельборга.

Там, во сне, тоже шёл дождь.

Он сел на диване и почувствовал, что всё ещё дрожит. Сердце колотилось, будто он только что и в самом деле летел над городом – а потом, превозмогая неведомое, преследовал зловещего убийцу.

Он вспомнил детский, растерянный взгляд Гуддре Веллеси. Из всех юных отпрысков диннских семей, поставивших на кон и свою репутацию, и судьбу рода ради призрачной мечты о новой, свободной Кьертании – и это при том, что им и в старой жилось лучше прочих – этот нравился Строму больше других.

«Я не романтик, господин Стром, – сказал тот как-то, улыбаясь смущённо и просто. – Я не жду ничего для себя. Более того, я совершенно не уверен, что моя судьба в новом мире, о котором вы говорите, будет хорошей. И всё же я хочу его, этого нового мира. Быть счастливым в старом я всё равно не умею. Слишком высока цена. Я не желаю больше платить её… Лучше буду несчастным – зато положу свой кирпичик в строительство нового, более справедливого мира».

Гуддре Веллеси был романтиком.

Эрик вспомнил его детскую улыбку и серую тень, нависшую над ним, – сбросил плед и стал одеваться.

Это был только сон – всего лишь сон… Но он должен был убедиться. Всё равно теперь ему вряд ли удалось бы уснуть.

Он бросил взгляд наверх, уже стоя на пороге. Почему-то ему захотелось вдруг подняться к Сорте – не будить её, только послушать тихое дыхание в темноте. Внутри шевельнулось дурное предчувствие.

Уже через несколько минут его автомеханика направилась к Сердцу города.

Унельм. Следопыт

Унельм не мог спать.

Устройство Магнуса было не чета привычной хаарьей жёлчи.

Он чувствовал присутствие Строма, на котором закрепил «следопыта», пожав ему руку – не зря, не зря он так долго осваивал ремесло фокусника – в этом Ульм убедился в который раз… чувствовал его постоянно, как будто теперь Стром был от него неотделим. Словно крюк, вонзившийся в кожу… который властно тянул его за собой, не давая ни секунды отдыха.

Это сложно было бы описать словами, спроси его кто, но Ульм чётко чувствовал направление и расстояние, отделявшее его от Строма. И, так как он неплохо успел изучить Химмельборг и отлично чувствовал пространство, он почти всегда мог сказать, где именно – с точностью до района или даже улицы – находится Эрик в ту или иную секунду.

В какой-то момент, посреди ночи, крюк рванул особенно сильно – Ульм почувствовал, что Эрик Стром вышел в Стужу.

Ночью никто, даже ястреб из Десяти, не мог получить разрешение на охоту. Каким-то образом он сделал это вопреки общим запретам… а значит, мог делать это и раньше…

Например, чтобы убить кого-нибудь на слое Души.

Ульм постарался не думать об этом, хотя подозрений в адрес Строма становилось всё больше…

Ему не хотелось, чтобы Эрик оказался убийцей.

Он вспоминал их разговор. Стром не понравился ему. Он показался слишком высокомерным, слишком холодным.

И всё же – на свой манер – этот человек заботился о Сорте. Почему-то Унельм чувствовал: даже если это именно Стром безжалостно кромсает по ночам родовитых юношей, Сорте он не причинит вреда.

А потом наступила следующая ночь. Унельм сидел в кабаке недалеко от своего дома над чашкой паршивого кофе. Он всё равно не мог спать, когда невидимый крюк «следопыта» то и дело вонзался в кожу. Все эти сутки он дремал урывками, то и дело просыпаясь, и теперь едва соображал. Голова кружилась. Клонило в сон. Только дрянной кофе связывал его с миром живых и бодрствующих.

Что, если он ошибся? Как долго ему ждать?

Возможно, убийства вообще прекратились. Маньяк, утолив жажду крови, отступил во мрак, который его породил.

Они с Олке будут терзать подозреваемых, но так и не соберут достаточно доказательств.

Газеты пошумят, какое-то время владетель и безутешные родители продолжат сулить золотые горы за голову преступника, динны будут ходить поздно вечером только в сопровождении охраны… Но потом, рано или поздно, этот ужас забудется, как забывается всё на свете. Химмельборгцы снова захотят быть счастливыми и беззаботными…

А люди готовы платить высокую цену за право снова быть счастливыми и беззаботными после пережитого кошмара. Они готовы платить забвением, которое можно принять за равнодушие или даже жестокость… Унельм понимал это, как никто другой.

А не захочешь забывать – превратишься в Сорту. С вечно скорбно поджатыми губами. Строгую. Прямую. Серьёзную. Они со Стромом два сапога пара – что, интересно, не желал забывать ястреб?

Унельм встряхнулся. Поток мыслей уносил его, кружа, в сон, и, часто моргая, он сделал огромный глоток кофе.

Омерзительно. Но на какое-то время ему стало легче.

Он уткнулся в книгу, прихваченную с собой. Роман о приключениях воздушных пиратов, взявшихся перевозить таинственный груз из Вуан-Фо в Рамаш, в обычных обстоятельствах увлёк бы его на весь вечер.

Он перевернул страницу, не поняв ни слова.

Ночные гуляки поглядывали на него насмешливо, девчонки у стойки заинтересованно стреляли глазами.

Одинокий красавчик с книгой и кофе посреди шумного гудящего кабака. Не будь в его жизни Омилии, он сделал бы мысленную пометку: эта схема действует на девиц безотказно.

Унельм ухмыльнулся – и в этот самый миг крюк «следопыта» дёрнул его так сильно, что дыхание перехватило.

Стром двигался. Посреди ночи он покинул дом и направился… пока рано было делать выводы, но, похоже, он двигался к Сердцу города.