Яна Летт – Препараторы. Голос Кьертании (страница 11)

Видимо, музыканты уже успели хлебнуть снисса.

– Я приветствую вас всех от имени Мира и Души. Прошу, встаньте.

Заездили по полу ножки стульев.

Унельм поднялся и вдруг поймал взгляд Луделы – глаза её смеялись. Она что, слышала их с матерью разговор?

«Когда отслужишь…» Унельм представил себе, как приходит к Олке – наставник к окончанию его срока, должно быть, здорово сдаст – и говорит ему, что хочет уйти.

– …Мужчина и женщина – Мир и его Душа. Союз двух домов – и двух любящих сердец. Высокая честь – и высочайшая ответственность. Сын дома Орте, дочь дома Хорстон, прошу, подойдите… к алтарю.

Каминная полка, несмотря на все его старания – хозяйка «Крудлей» водрузила на неё маленький домашний гонг, – не слишком походила на алтарь, но Лиде, опираясь на локоть жениха дрожащей ручкой, смотрела благоговейно.

Кажется, впервые Вэл вдруг показался Унельму взрослым мужчиной, а не робеющим юношей. Он вёл невесту уверенно, не глядя по сторонам, и его круглое, непривычно бледное лицо казалось сейчас красивым.

Перед глазами Ульма мелькнула новая картинка. Теперь уже он сам – разумеется, в новом коричневом пиджаке – ведёт к алтарю невесту. Её пальцы дрожат в его руке, глаза – озёрные глаза с веснушками у самых ресниц – сияют…

Вэл и Лиде опустились на колени, и служитель поочерёдно бросил в очаг три горсти теркового порошка. Пламя ярко вспыхивало, озаряя обращённые к нему лица изумрудно-зелёным, золотым, лиловым.

– Здоровье и плодородие… Благополучие и прибыток… Мир и любовь… Помолимся.

Все прикрыли глаза – все, кроме Олке и самого Унельма. Наставник поймал его взгляд и подмигнул.

Служитель поджёг сухоцветы от всё ещё подсвеченного терком пламени и теперь окуривал светлым дымом жениха и невесту. Лиде чихнула и испуганно закрыла рукой рот и нос.

Были прочитаны молитвы – и к Миру, который должен был обеспечить молодой семье процветание, и к Душе, которой следовало указать им к этому процветанию такой путь, чтобы не пришлось сделать ради этого никакого зла.

Потом служитель пригласил к алтарю родителей Лиде. Они преклонили колени рядом с четой и медленно, торжественно ответили на все положенные ритуалом вопросы.

– Кто эта девушка? Кто родил её?..

Унельм вдруг заметил, что и Тосси тоже сидит с широко раскрытыми глазами. Наверное, в Нижнем городе негде было научиться священным обрядам – но куда там смотрят в этом его пансионе, за который Унельм отвалил неприлично круглую сумму? Почувствовав его взгляд, Сверчок покраснел, и Ульм сурово нахмурился, а потом скорчил рожу. Хорошо, что хихикнул Тосси совсем тихо, – иначе здорово им обоим влетело бы после церемонии от господина и госпожи Гарт.

– Кровь семьи защитит тебя.

Лиде вздрогнула, когда её лба коснулся кинжал служителя, обагрённый кровью господина Хорстона – жена уже бинтовала его ладонь белым чистым платком.

Потом точно таким же образом благословили Вэла – ведь его родители здесь быть не смогли.

– Родная земля от порога твоего дома…

Служитель достал из кармана одеяния два мешочка. Здесь родители Орте расстарались – и с ближайшим поездом передали сыну драгоценную горсть.

Земля осыпала головы и плечи Лиде и Вэла, и пламя в очаге затрепетало, как будто получило ещё теркового порошка. Унельм поёжился – никакого рационального объяснения этому не было. Может, зря он оскорбляет ритуал, беззастенчиво таращась, пока служитель не видит? В любом случае что сделано – то сделано, и он решил, раз уж так вышло, досмотреть до конца.

Многое в свадебном ритуале напоминало тот, который проходил он сам, перед тем как покинуть родной дом и отправиться на службу. Конечно, было что-то общее в том, чтобы обручиться с женщиной и с отделом – взять хотя бы Олке, – и всё же…

Служитель чертил на телах Лиде и Вэла священные знаки костяным жезлом: касался чрева невесты, паха жениха, груди и плеч, покорно склонённых лбов, умащённых кровью и землёй.

Довольно странно смотрятся, если вдуматься, все эти ритуалы, нацеленные на плодородие, когда женится препаратор. Ведь задачей Вэла – по крайней мере, до реабилитации – будет не дать жене зачать, и все присутствующие это хорошо понимают.

Конечно, контролировать мужчин-препараторов вне брака было куда сложнее, чем женщин. Как и на многое другое, на нарушение этого запрета смотрели сквозь пальцы – и некоторые, Унельм знал, пытались сделать ребёнка в первый же год службы, пока воздействие препаратов и эликсиров на организм было минимальным. Такой ребёнок, если он вообще появится на свет, не будет носить фамилию отца, его рождение будет риском – но многие решали, что это лучше, чем остаться ни с чем после реабилитации.

Унельм представить не мог, до чего сильно должна любить женщина, чтобы согласиться на такое – рискнуть собой и чадом, а после годами жить одиноко, храня секрет и утешаясь тайными встречами, – и ждать окончания службы, чтобы – если не изменит, не разлюбит, не погибнет – стать наконец законной женой.

Интересно, как среагировали родители Лиде, когда она сказала им, где служит жених? Сейчас вид у них довольный. Уважают решение дочери? Утешаются деньгами препаратора? Верят, что малые дозы эликсиров и характер службы Вэла – не на заводе, не в мастерской – пощадят здоровье будущих внуков?

Очень может быть, что так оно и будет. Унельм впервые задумался о том, что мать права – сам он тоже имеет все шансы стать однажды отцом. Хорошие шансы, куда лучшие, чем у многих прошедших Арки.

Он попытался представить это – своих будущих детей – и не смог, потому что даже в фантазиях рядом с ними не было места Омилии.

Служитель наконец отложил жезл и теперь колдовал над чашей, наполняя её тёмными жидкостями из подозрительных пузырьков.

Музыканты – их глаза, заметил Ульм, тоже были благоговейно прикрыты – продолжали играть. Хорошие ребята – он-то боялся, что им знакомы только кабацкие танцы и церемония Вэла и Лиде пройдёт без музыки.

– Вэл Орте, ты берёшь эту женщину, Лиде Хорстон, в жёны перед лицом служителя Мира, в присутствии всех, кто собрался здесь, чтобы укрепить этот союз в той точке, где берёт он начало? И с тем – клянёшься ли ты на незримых святынях, что будешь согревать её мир и душу даже в самый страшный холод?

– Клянусь. – Голос Вэла, спокойный, твёрдый, прозвучал незнакомо. Он осторожно принял чашу из рук служителя, сделал глоток неведомого зелья, которое доведётся попробовать дважды только овдовевшим – и решившимся на новый союз.

– Лиде Хорстон, ты берёшь этого мужчину, Вэла Орте, в мужья перед лицом служителя Души, в присутствии всех, кто собрался здесь, чтобы укрепить этот союз в той точке, где берёт он начало? И с тем – клянёшься ли ты на незримых святынях, что будешь согревать его мир и душу даже в самый страшный холод?

– Да. Клянусь. – Руки Лиде дрожали, когда Вэл поил её из чаши, и тонкая тёмная струйка сбежала вниз по подбородку – пара капель попала на ворот платья.

Пустяки – недобрым предзнаменованием считалось только пролить питьё на пол или, того хуже, выронить чашу. Испорченное же платье, напротив, наверняка посчитают знаком удачи – жертвой, принесённой в дар будущему благополучию.

Кинжалом служитель раздробил лёд, который принесла в миске с ледника хозяйка «Крудлей», и погрузил браслеты, всё это время ждавшие своего часа на каминной полке, в холодное, порозовевшее от крови господина Хорстона крошево.

– Лёд и кровь – мир и душа Кьертании. Земля и Стужа, холод и жар, смерть и жизнь, вечная незыблемость – и вечное течение. Мир и Душа… помолимся.

Все вокруг забормотали молитвы – с изумлением Унельм заметил, что даже Олке шевелит губами.

«Мир и Душа, если вдруг почему-то вы и вправду не нашли сегодня дел поинтереснее, чем наблюдать за свадьбой этого балбеса, помогите ему – со службой, реабилитацией и всем прочим. Он вообще-то хороший парень – и девчонка у него хорошая, раз полюбила такого».

Служитель защёлкнул на запястьях Вэла и Лиде влажные браслеты, помог им обоим подняться с колен.

– Перед лицом Мира и Души на незримых святынях клянусь: этот союз истинен и справедлив и не будет покоя любому, кто решится встать между Вэлом и Лиде Орте.

Склонившись, Вэл поочерёдно поцеловал руки невесты – нет, жены, теперь она была его женой, – а потом она сделала то же самое с его руками.

Музыканты с силой ударили по струнам и заиграли плясовую, а гости – даже самые набожные открыли наконец глаза – засуетились и устремились к камину, чтобы поздравить молодых и поблагодарить служителя.

– Церемония что надо, – шепнула Ульму Лудела, беря его под руку. – В Нижнем городе такого не увидишь.

– Там, что же, не женятся?

– О, женятся, ещё как. – Лудела хихикнула. – На свадьбу моей знакомой пришли даже охранители, а ведь их никто не приглашал. Может, и тут до этого дойдёт – просто подождать надо?

– Вряд ли. Хотя, конечно, если мы очень постараемся…

После первого же круга снисса общая напряжённость ушла – отец Ульма степенно беседовал с родителями Лиде; их дальняя родня жила, оказывается, когда-то в соседнем с Ильмором городке. Госпожа Гарт взяла под крыло Сверчка – она, как и отец, вообще легко и быстро сходилась с детьми. Уже в детстве Ульму часто казалось несправедливым, что у его родителей, таких добрых и заботливых, один-единственный ребёнок, в то время как у соседей – неблагополучных, несчастливых – полон дом ребятни. Мать ласково трепала Сверчка по голове, о чём-то расспрашивая. Рядом с ними хрипло каркала над его ответами Мем.