Яна Летт – Препараторы. Голос Кьертании (страница 10)

– Нам всем нужно отдохнуть, – сказал Эрик. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Анна легко и удобно растворилась в воздухе. – Впереди тяжёлый день. Так что…

– Я уже ухожу. – Анна отставила чай, так и оставшийся нетронутым. – И мне, в отличие от вас, будет не до отдыха. – Она вздохнула, картинно поправила причёску. – Спасибо Стуже за пыль – завтра мне нужно будет выглядеть свежей.

– Я думала, завтра Эрик будет в центре внимания, – заметила Иде, и Анна улыбнулась.

– Так и есть. Но никогда не знаешь, как и в какую сторону сместится фокус, не правда ли? Что ж, сладких вам снов.

Только когда дверь за ней закрылась, Эрик позволил себе тяжело выдохнуть, уронить голову на руки.

За спиной послышались лёгкие шаги, и маленькие ладони скользнули по его плечам.

– Я расстроила тебя? Тебе не понравилось то, что я предлагаю? Ты ведь мог…

– Напротив. Ты придумала хорошо, Иде. Ты сама это знаешь, – отозвался он, ловя её руку и прижимая к губам. – И… было правильным сделать так, чтобы Анна узнала, что это твоя идея. Но…

– Я буду в порядке, – сказала она с неожиданной твёрдостью в голосе – если бы Эрик Стром мог видеть себя со стороны, он бы узнал собственную. – И ты прав… нужно отдохнуть.

– Сперва отправлю пару писем. Я сказал Анне правду: этих людей я не знаю. Но знаю тех, кто нас сведёт. Не хотел, чтобы она была в курсе.

– Думаешь, они смогут устроить нам встречу завтра утром?

– Почти уверен.

Иде нахмурилась:

– Но то, что сказала Анна… Поговорить с остальными…

– Поговорим. Если план изменится – что ж, отменим встречу. Ложись спать, ладно? Я всё сделаю и приду к тебе.

Иде покорно вернулась на диван, укуталась в плед – но когда Эрик наконец пришёл к ней, не спала.

Унельм. Свадьба

Несмотря на все старания, «Крудли» всё ещё выглядели кофейней – но, надо признать, кофейней уютной. Широкие столы накрыли белыми скатертями с вышивкой – по краю, приподнимаемые ветерком из то и дело открывавшейся двери, плясали алые коровы – символ плодородия. В вазах стояли цветы – те же, что в букете невесты, – а все свободные поверхности мерцали огоньками бесчисленных свечей, несколько коробок с которыми Ульм сам помогал Вэлу перетаскать сюда пару дней назад.

Очаг жарко пылал, и над огнём покачивался заключённый в клетку и заверенный печатью владетеля кусок хаарьей печени. Над входом красовались пожелтевшие от времени оленьи рога. В углу настраивали инструменты музыканты – всего двое, но вид у них был решительный. Церемонию должны были провести прямо здесь. Поблизости не оказалось храма Души, выяснилось это, когда до свадьбы оставалось всего три дня, и после недолгих уговоров – и не без помощи лишних пары химмов – Унельму удалось зазвать в кофейню служителя. Тот, крупный и плечистый, совершенно непохожий на храмовника, уже шелестел по полу белым храмовым балахоном. Что-то сосредоточенно бормоча себе под нос, он раскладывал на каминной полке браслеты из дешёвого серебра, чашу и жезл из валовой кости, мешочек с терковым порошком, сухоцветы и нож.

– Познакомьтесь! – Вэл, сияя, подвёл к ним невесту. – Лиде, с моим лучшим другом Унельмом ты уже знакома. Это его родители, господин и госпожа Гарт, а это…

– Лудела, моя подруга. А это Тосси. – Объяснять, кем ему приходится Тосси, было бы слишком долго, поэтому этим Унельм решил ограничиться.

– Очень рада, что вы к нам пришли. – Кажется, невесте было неловко, но она держалась мужественно. Платье на ней было простенькое, из самой дешёвой ткани, зато короткое пальто, которое она ещё не успела снять, выглядело новехоньким – может, одолжила у кого-то из подруг. Светлые волосы были собраны в высокую причёску и украшены цветами, как и положено по традиции, алыми и белыми. Вообще Лиде была ровно такой, какой её запомнил по прошлой встрече Унельм: невысокой, крепенькой, с круглыми румяными щеками. И всё же она показалась ему куда более хорошенькой, чем раньше. Может быть, из-за того, какими глазами на неё смотрел Вэл. Может, из-за того, что он и сам теперь смотрел на неё как будто немного его глазами.

Пару мгновений все неловко молчали, зато потом заговорили разом – мать с отцом наперебой поздравляли будущих Орте, Лудела дружески взяла под руку невесту и похвалила её причёску. Лиде стала ещё румянее и милее, Вэл раздувался от гордости. Словно сговорившись, явились в «Крудли» сначала родители невесты с многочисленной роднёй, а потом её подруги. Последними вошли Олке и Мем. Та по случаю праздника не курила – во всяком случае, пока – и надела длинное бархатное платье, коричневое с белыми цветами, какого Ульм на ней прежде никогда не видел. Задумавшись, он вдруг понял, что вообще никогда не видел её за пределами отдела и ближайших окрестностей.

Со стороны Вэла, кроме них, почти никого не было – его семья жила на глухой окраине Дравтсбода, родители работали на дравтовой вышке и разрешения приехать в столицу на свадьбу сына получить не сумели.

Но, видимо, это его не слишком опечалило – он, тихо сияя, глядел на невесту, пока служитель не попросил всех занять места за столами.

Усаживаясь между матерью и Луделой, Унельм вдруг замер от внезапной мысли: вот она, та жизнь, которая была бы у него, не получи он билета на бал от Сорты, не высмотри одинокую девушку в синем, не зайди в ту беседку.

Не было бы Магнуса – а значит, Унельм, наверное, не преуспел бы в Нижнем городе, не увидел бы смерть препаратора, не задолжал бы услугу владетелю преступного мира, Белому Веррану. Сверчок сейчас не сидел бы напротив, застенчиво накрывая колени вышитой салфеткой и глядя на него, Унельма, с немой и бесконечно преданной любовью, – но в остальном всё было бы так. Родители, коллеги, друзья – обычная, весёлая, предсказуемая жизнь… Девушка – возможно, вот эта самая девушка, которая специально, чтобы угодить его родителям, оделась скромнее обычного. Девушка, которая могла бы быть рядом на дружеских пирушках или после работы. Родители смотрели на неё ласково; он был уверен, что она – бойкая, улыбчивая, красивая – пришлась им по душе.

Да, жизнь могла бы быть простой и приятной – без сложностей и того упоительного, своенравного счастья, которые принесла ему встреча с Омилией, пресветлой наследницей кьертанского престола.

Если бы она могла очутиться тут, рядом с ним, понравилось бы ей в «Крудлях», среди простых и весёлых людей?

Он был уверен, что да.

Здесь даже Олке стал вдруг выглядеть непривычно расслабленным – как ни в чём не бывало болтал с кем-то из многочисленных тётушек Лиде. И судя по тому, что та выглядела вполне довольной, не бледнела и не искала повода улизнуть, ради праздника говорил он не о службе.

– Лиде сказала мне, что они хотят завести детишек, когда у твоего друга закончится срок, – шепнула мать, наклонившись к нему, и Унельм невольно поёжился. Всего второй день, как он, наконец, снова видит её, и вот она завела старую песню. В Ильморе нередко женились рано – были бы жених и невеста, а его старикам никогда не нравилось, что он привлекает так много внимания. Пожив немного вдали от них, Ульм понял, что они, должно быть, хотели, чтобы он остепенился быстрее, чем вляпался в неприятности.

Он почувствовал, как волей-неволей расплывается в широкой улыбке.

Какое счастье, что он стал препаратором, что каждое утро колет себе дрянь в разъём на запястье, что не раз рисковал жизнью на службе «пятому кругу» – и что решился подойти к одинокой девушке в синем платье.

– Улли? Ты, выходит, тоже сможешь детей завести, сынок? – спросила мать. И как можно спрашивать о чём-то одновременно так робко и так настойчиво?

– Ну, технически нам нельзя заводить детей только до окончания службы, – пробормотал он, стараясь говорить как можно тише, чтобы Лудела, сидевшая по другую сторону от него, не услышала.

– Нельзя? – переспросила мать. Она тоже говорила тихо – хорошо, что тоже не собиралась включать Луделу в разговор… во всяком случае, пока что. – Но если вдруг… ты понимаешь…

– Для мужчин-препараторов это часто невозможно из-за всех наших эликсиров, – быстро сказал он, но, конечно, не вынес её опечаленного вида. – Но… но потом, после реабилитации, если, хм, здоровье позволит, тогда, разумеется…

– Вот было бы счастье, – вкрадчиво сказала мать, и по его спине пробежал холодок. – Как же тебе повезло, Улли, как повезло. – Она бросила взгляд на Олке, которого – что уж там, не без оснований – считала главным благодетелем сына. – Ты ведь писал, что дозы у вас маленькие, спасибо господину Олке, который тебя разглядел, сынок… Когда отслужишь, будешь ещё так молод. Я верю… – Глаза её подозрительно увлажнились, и она запнулась. – Думаешь, если это случится, Улли, вы бы хотели остаться здесь, в Химмельборге? Или, может…

Слава Миру и Душе – служитель громко кашлянул. Всё-таки лицо у него под капюшоном было совершенно бандитское – если бы не храмовый знак на шее, Унельм подумал бы, что договорился о церемонии с мошенником. Но когда тот заговорил, голос его зазвучал неожиданно чисто, разом напоминая о высоких сводах храма Души. Музыканты тронули струны – один пальцами, другой изогнутым смычком из элемеровых жил и косточек, – и полилась музыка, тихая, торжественная. Может быть, они не всегда попадали в ноты, но ошибки компенсировались глубоким чувством.