Яна Лехчина – Змеиное гнездо (страница 6)

Сармата беспокоил и Ярхо. Да, брат не мог испытывать чувств, но всё же… Что, если долгие годы в нём скрёб отголосок сожаления, который не сейчас, так через несколько лун выберется наружу? У Ярхо было немало причин ненавидеть Сармата, и каменное облачение – одна из них.

На янтарные глаза наползла змеиная плёнка век.

…Из всех его братьев добрее Ярхо был разве что слабоумный Ингол: в это верилось с трудом, однако. Ярхо предал Хьялму, и на это у него нашлись свои причины, но жил воином – и так же хотел умереть. Он бился не за Сармата, а за себя. Сражался не против Халлегата, а против Хьялмы – тогда, тысячу лет назад, он не терпел разгульной жестокости, беззакония и жертв, которых можно было избежать. Ярхо поднимал клинок лишь на того, кто мог ему ответить, вёл свои войска так, как считал нужным, любил встречи с достойными противниками, грозы и халлегатскую весну – Сармат отнял у него это. Ярхо и в человеческом теле сделал много того, за что не прощают, и крови на его живых руках было довольно – но не столько, сколько оказалось на каменных.

Это была последняя веха той первой затяжной войны. И Сармат, и Ярхо уже понимали – они проиграют. Битва разразилась у Кислого брода в осеннее солнцестояние: Хьялма привёл несметную рать, когда у Ярхо оставалась лишь пара сотен усталых людей. Сармат был вынужден скинуть с себя чешую – он обещал прийти на подмогу, но не пришёл. Испугался. А когда наконец прилетел и привёл свои дружины, поле уже остыло. Он с трудом узнал Ярхо в кровоточащей груде мяса – кто-то из его чудом уцелевших союзников укрыл его, не дав попасть в плен.

Сармат знал, что милосерднее было бы позволить Ярхо умереть.

«Капризный ребёнок, – шипела одна из подгорных ведьм-вёльх, которых удалось выманить людям Сармата. – Жизнь и смерть не подчиняются твоим прихотям».

Но подчинились же. Он то умасливал ведьм, осыпая их подарками, то угрожал мечами, плетьми, огнём. Ему был слишком нужен Ярхо, одарённый воевода. Что бы Сармат стал без него делать? Как бы продолжил войну?

Ярхо занесли в хижину в первой встречной деревушке. Опустили на лежанку, душно затопили очаг – Сармат помнил, как утирал глаза, слезящиеся от обилия тлеющих трав. А после ведьмы тринадцать ночей плавили руду в котлах и голыми руками лепили из неё кости, которые вбивали в суставы Ярхо. Вытягивали мышцы, плели сухожилия и ими, как повязками, укрывали истерзанную плоть. Они зашили Ярхо железными иглами и отлили ему новое лицо. Они положили на его глаза перламутровые пластины с гранитной радужкой и обсидиановым зрачком.

Говорили, за такую услугу ведьмы обычно требовали душу, но, видно, душонка у Сармата была совсем гнилая, даже вёльхи не позарились. Взяли с него только золото и обещание бесконечного покоя от войны и драконьих налётов. А Ярхо как встал на ноги, больше не знал покоя. Ничего не знал – ни сострадания, ни желаний.

«И пускай не знает, – думал Сармат, дремля в пещере. Вьюга раздувала снежное крошево, будто пыль. – Ему же лучше. Бремя-то его тяжёлое, а так хоть с ума не сойдёт, не сможет».

В конце концов, он дал Ярхо легендарную мощь и непобедимую орду. Он окружил его грохочущей славой и навеки избавил от боли и ран. Сармат лишил Ярхо тревог и печалей и позволил ему жить – ни князем, ни пахарем, ни ремесленником, а воином, как Ярхо всегда и хотел.

Разве за это не стоило хоть немного, хоть самую малость быть благодарным – насколько возможно камню?

Воронья ворожея II

Купец, который прибыл в Варов Вал за день до Совьон, разложил свои товары на местном базаре. Его отряд привёз кувшины с душистыми маслами, мешочки со специями и тукерские безделушки, и жители приграничной крепости, соскучившиеся по диковинкам, прильнули к ярким лоткам. Совьон ходила в толпе от скуки: денег у неё водилось немного, а ранее утром она обменяла почти все свои сбережения на тёплый овчинный тулуп. Морозы крепчали, и шерстяной плащ уже не спасал от холода.

Было пасмурно. Небо давило, и один его пепельно-серый отблеск вызывал волну дурноты. Изо рта шёл пар, ломило пальцы, спрятанные в неплотную перчатку, – даже предыдущие вечера и ночи, проведённые в лесу, казались Совьон теплее. Желая согреться, она запустила руку в корзину с бусинами, будто бы выбирая. Пожалуй, ей следовало вернуться на постоялый двор, раз всё равно не удалось выяснить ничего нового.

– Желаешь украшение? – мягко спросил один из подчинённых чужеземного купца, высокий темнобородый парень. – Тебе пойдёт синее. К глазам.

Он улыбнулся – не сально, не заискивающе, а просто и вежливо, но Совьон не удержалась и дёрнула уголком губ.

– Просто смотрю, что твой господин везёт с юга. Не слишком жалую украшения.

– Никогда бы не поверил, – засмеялся парень. – Я слышал, все красавицы их любят.

Это было лишним. Какая же из Совьон красавица? Высокое широкоплечее тело, исшитое шрамами и затемнённое родимыми пятнами, а что до лица… Если оно и вправду красиво, то очень тяжёлой красотой. Так что похвала не попала в цель.

Совьон брезгливо стряхнула с руки бусины и собралась отойти. Но поворачиваясь, она неосторожно задела плечом кого-то, стоящего прямо за ней.

Руки сработали быстрее, чем разум. Пальцы Совьон вцепились в локти женщины, потерявшей равновесие из-за случайного удара. Совьон не дала ей упасть, хотя ещё не успела понять, что за ней стояла именно женщина, – до того была закутана её фигура. И лица не видно, только желтовато-зелёные покрывала с колышущейся тукерской бахромой, из-под которых выглядывали полы платья.

– Извини, – проговорила Совьон. Спрятанная в тканях, женщина всё равно выглядела до невозможного тонкой. Неудивительно, что её чуть не сшиб толчок.

Женщина что-то пробормотала в ответ. Голос у неё оказался попискивающий, как у мыши, и… очень девичий, если не детский. Совьон изучала кусочек её смуглой кожи, видный в прорези покрывала, ниточки чёрных бровей и раскосые глаза, испуганные и лаковые, как ягоды паслёна. На правом веке девушки алела свежая ссадина, утопающая в синеве кровоподтёка.

«Кто же так? – подумала Совьон, и что-то внутри кольнуло. – У кого бы рука поднялась – на человека, которого можно сбить одним дыханием?»

Девушка носила дорогие ткани, и пахло от неё фенхелем и сладковатым благовонием, названия которому Совьон не знала.

– Пр-рочь, – раскатистый злобный рык.

Мужчина – воин, конечно, откуда бы в Варовом Вале взяться не воину, – стоял в двух шагах от Совьон и едва не брызгал слюной от ярости. Плечистый, с короткой, но небрежно разросшейся бородой и серо-зелёными глазами. На лоб ему падали едва вьющиеся чёрные пряди, неровно подстриженные у середины шеи. Если бы его взгляд мог ранить, то искрошил бы лицо Совьон в труху. Мужчина смотрел с такой ненавистью и с таким рвением стиснул плечо тукерской девушки, словно Совьон покусилась на его главное, донельзя хрупкое сокровище.

Не то чтобы Совьон трогал гнев незнакомца. И не то чтобы она стояла на его пути, но её пальцы до сих пор поддерживали девушку за локти. Осознав это, Совьон ослабила хватку.

– Вот так, – сказала она, обращаясь к тукерке. – Надеюсь, ты в порядке.

Она была чужеземкой в одной из крепостей Княжьих гор, на её веке наливался синяк, и ей в затылок дышал мужчина со злыми глазами – Совьон понимала, что девушка не в порядке, но её мнения никто не спрашивал. Не желая вступать в спор с незнакомцем, Совьон отошла от прилавка и осторожно скользнула в толпу, необычайно оживлённую в то утро.

Дальше становилось свободнее. В северной части рынка торговали гаринские купцы, и Совьон направилась туда. Пахло рыбой и свежей выпечкой. Позвякивали железные изделия, которые выкладывали на лотках, звонко переговаривались люди. Под сапогами Совьон похрустывал снег вперемешку со льдом.

Подумаешь. Рабыня как рабыня, мало ли каких девиц держат в неволе. Не было ни переживания, ни узнавания – не было ведь? А эта тукерка в плену и умрёт: слишком испуганные у неё глаза, слишком кроткие.

У Совьон в своё время были другие глаза. Волчьи.

Она зло, со смаком наступила на оледеневший снежный комок и вскинула голову. Над жилыми домами поднимался дым, и сторожевые башни щерились узкими бойницами. Совьон решила, что хватит с неё рынка, и неспешно побрела в сторону крепостной стены. Она пересекла торговые развалы на круглой, словно блюдо, площади. Прошла мимо нескольких мастерских, возле которых играли дети. Оставила позади себя дружинный дом – длинное здание, самое примечательное в Варовом Вале, напоминавшее перевёрнутый корабль. Совьон, поговорив с вечера с хозяевами постоялого двора, знала, что в крепости правил посадник гаринского князя. Но посадник был очень молод, мало понимал в ратном деле, и руководил всем старший дружинник. Совьон помнила, что у него забавное имя, больше похожее на прозвище. Тыша? Тыса?

Утро ещё не перетекло в день, а тучи уже сгустились, закрыв солнце. Грязно-белые, клочковатые, как старый пух, – Совьон не смогла долго смотреть на небо, заболели глаза. Всю оставшуюся дорогу до детинца она глядела лишь себе под ноги и думала о своём. А ведь словоохотливая хозяйка постоялого двора рассказывала ей о рабынечке, которую клеймили ведьмой. Не диво. С чужеземками такое случается часто.

Когда Совьон дошла до крепостной стены, поднялся ветер – пришлось поплотнее закутаться в овчинный тулуп. Пройдя ещё шагов сто, не больше, Совьон увидела ворота Варова Вала – в полтора человеческих роста, с затёртой от времени резьбой. Эти ворота не были главными, и их не открывали без нужды, поэтому удалось получше рассмотреть рисунок: ужасно уродливый старичок.