Яна Лехчина – Змеиное гнездо (страница 8)

Кровь брызнула из носа, оросила губы. Совьон хищно сузила глаза, но именно в тот момент, когда дыхание обожгло ей горло, когда затвердели мышцы, а жилы набухли от натуги, она почувствовала себя такой счастливой, какой не чувствовала уже давно. Смешались танцующие языки пламени и дробь барабанов. Сердце билось быстро, глухо, жарко, и Совьон, и лес вокруг неё, и ночное небо, с которого заструились редкие снежинки, тающие в кострах, – всё это трепетало от выпада до выпада, от удара до удара.

С её губ сорвался беззвучный рык, отдающий удалым смехом. Конец жерди задел Латы подбородок и, если бы не был затуплен, через миг проткнул бы горло. Соперник отшатнулся, перетёк наискось, ударил по рёбрам – а Совьон снова наклонилась к земле.

Поединщики были увлечены и не заметили, что поднялась суматоха.

Латы ухватил её шест. Резко притянул к себе и его, и Совьон заодно – чтобы повалить наземь. Совьон потеряла равновесие и впилась в предплечья Латы, едва останавливая падение. Её пятки беспомощно заскользили по ткани, спина едва не коснулась холстины, но Совьон нащупала опору ступнями и рванулась, как рыба из сети. Навалилась плечом на чужую грудь. Вывернулась.

Раздался вопль.

Латы так и не нанёс следующий удар. Совьон замерла. Она утёрла кровь и оглянулась, ничего не понимая.

– Что такое? – хрипло спросил Латы.

А за их поединком уже не следили. Мужчины, взяв факелы, торопились к привязанным коням. Женщины переговаривались, всматриваясь в темноту.

– Да что случилось? – крикнул Латы, обращаясь к дозорному из тех, кто остался на месте.

– Дагримова рабыня сбежала, – сплюнул тот и шаркнул ногой. – Вон, собираются искать.

Бедная обезумевшая девочка. Куда она собралась бежать – ночью, понимая, что рядом воины из крепости? Они знали лес намного лучше её и не отказались бы помочь соратнику.

Стоило отъехать от поляны с кострами, как со всех сторон обступила чернота. Луна спряталась, звёзд видно не было, и тьма опустилась такая, что хоть глаз выколи. Совьон чувствовала себя незащищённой – чересчур резко натянула поводья, и Жених взволнованно захрипел. Она до последнего думала, что и пальцем не пошевелит, чтобы найти рабыню, но… Жаль, пропадёт же. И в лесу погибнет, и в руках Дагрима. Хотя Совьон не знала, чем могла ей помочь – отведёт погоню? Не сможет. Спрячет её? Да где бы. Но на задворках сознания стучала мысль: не стала бы невольница надеяться на спасение, ох не стала бы.

Жених нагнал дозорных. Темень прорезали огни факелов, и Совьон различила, как следом за ней взметнулся серый в яблоках конь. В седле сидел Латы – Совьон не знала, что ему понадобилось. Было любопытно, чем всё кончится? Или не пожелал оставаться в стороне?

Дозорных, пошедших с Дагримом, собралось не больше десяти. Часть их с гиканьем рассыпалась меж деревьев, и Совьон почувствовала, как в горле шевельнулся холодок. Найдут ведь. Сейчас же найдут – рабыня не успела бы убежать далеко.

С юга, где осталась поляна, доносились призраки чужих голосов. С востока, куда повернули оставшиеся всадники во главе с Дагримом, тянуло тиной – они ехали к тому оврагу, где лежало колдовское озеро Оха Ритвы. Мысль ужалила резво, больно: что бы сделала сама Совьон на месте невольницы? Как бы она поступила, зная, что убежать не удастся?

Плен стал бы горше смерти.

Видно, Дагрим догадался раньше, а соратников разослал лишь на случай, если ошибся. У девушки было немного возможностей лишить себя жизни, а от поляны до озера – рукой подать. Наверняка рабыня знала про него, наверняка все, кто осел в Варовом Вале, хотя бы о нём слышали. Совьон ударила пятками в бока Жениха, и по лицу плетьми хлестнули ветви.

Удивительно. В дюжину шагов отсюда ночь была глухой и безлунной, но в озёрной глади колыхалось отражение золотого серпа. Долго искать не пришлось: на редких островках снега – цепочка следов, убегающих книзу, к самому берегу, на котором темнели очертания скинутых покрывал.

Дагрим скатился с коня, взвыл по-волчьи. К нему тут же метнулись дозорные и прижали всем весом, не давая подняться. «Правильно, – отстранённо подумала Совьон, спешиваясь. – Уж местные знают: того, кто коснулся этой воды, не спасти».

– Что вы делаете? – крикнул Латы, по-молодецки спрыгивая на ноги. – Она же в озере недавно! – Он спешно разулся – хотел броситься в воду. – Вытащить можно!

А вот ему не рассказали.

– Нельзя. – Латы преградили дорогу. – Поздно.

«Поздно, – равнодушно согласилась Совьон и подбрела ближе. Спотыкаясь, она начала спускаться по склону. – Конечно, поздно».

Жених шумно дышал за спиной. Озеро маняще перекатывалось впереди, а где-то страшно рычал Дагрим, норовя вырваться из рук товарищей, и в его нечеловеческом вопле было больше боли, чем ярости.

– Куда ты? – окрикнули Совьон.

Она не ответила. Только сбросила наспех накинутый тулуп, носком одной ноги наступила на пятку другой и стянула сапог. Коснулась босой ступнёй мерзлого берега, который лизала едва трепыхающаяся вода.

Кейриик Хайре говорила не связываться с тем, что священно для каждой из её сестёр. Кейриик Хайре много говорила, только Совьон не всегда слушалась, а стоило бы. Она не хотела спасать тело Дагримовой рабыни – пускай бы пленница умерла сейчас, как решила сама. Но ведь у неё не получится умереть. Её искалеченная душа останется служить вёльхе.

Почему Совьон сделала это, даже не зная, сумеет ли она, недоученная ведьма, справиться с колдовством Оха Ритвы и её преемницы? Сохранит ли разум и волю, окунувшись в зачарованное озеро? Может, она не успела подумать обо всём. Может, ей было слишком тяжело видеть тукерку, томящуюся в рабстве, как когда-то она сама. Может, Совьон не сумела до конца простить себе то, что недавно не спасла другую девушку – ту, что уготовили Сармату.

Прежде чем её смогли бы удержать дозорные, Совьон глубоко вдохнула и зашла в воду.

Она раскрыла глаза, и их ожгло так, будто прутом проткнули. Совьон смежила веки, но до того разглядела илистое тёмно-зелёное дно и лунный свет с поверхности, плавающий сгустками. Ей показалось, она рассмотрела чьи-то сизые тела, но – как знать? Совьон накрыла волна слепящей боли. В нос и рот хлынул огонь. Он пожирал плоть, сминал жилы и кости.

Совьон хотела бы закричать, но горло опалило жаром. Губы разжались, выпуская стаю пузырьков, блестящих в серебряных лучах. Свет пронзал пучину, расползался сетью. Руки тщетно силились нащупать опору, а волосы раздулись чёрным облаком и оплелись вокруг шеи, будто удавка. В висках застучала кровь – вода давила на череп. Совьон взболтнула ногами, извилась ужом, но легче не стало. На грудь опустилась тяжесть и выдавила остатки воздуха.

Совьон тонула.

Два слова. Всего два слова.

Жар сменился холодом, и ладони и ступни начали неметь. В горле закололо. Мышцы свело судорогой, а кожа сморщилась, как от мороза. Волосы закрыли лицо, полезли в нос и плотно закрытые глаза, но этого Совьон уже не чувствовала. Она продолжала бездумно биться в пучине, выгибаясь и стараясь сорвать с себя невидимые путы.

Два слова.

Сознание помутилось от боли и недостатка воздуха, нахлынула душная усталость. Движения замедлились. Ещё подергивались ноги, безвольно раскинулись руки – они шевелились плавно, словно порхая в мёртвой воде, и меж пальцев тёк свет.

Кейриик, – полыхнуло в мозгу, – Хайре.

Часть её колдовства – в крови Совьон. Часть великого колдовства – в густой ведьминской крови, и это сильнее чародейского озера, страшнее проклятий и вернее пророчеств. И Совьон ли не помнила, что ведьму нельзя утопить? Бремя колдовства тяжело, а ко дну не потянет.

Нутро снова скрутило, но Совьон сделала первый осознанный вдох, и её лёгкие раздулись, наполняясь водой. Выдох – до ломоты в рёбрах. С губ взметнулись последние пузырьки, только горло уже не пекло, лишь саднило, как если бы Совьон больше не нужно было дышать.

Не возьмёшь, преемница Оха Ритвы. Меня – не возьмёшь.

Она открыла глаза, и надбровье схватила ломящая боль. Пускай. Совьон, кое-как смахнув волосы с лица, огляделась: перед ней дрожала озерная муть.

И рабыню я тебе не отдам.

Руки отозвались с промедлением, сделали гребок. Ноги оттолкнулись от невидимой преграды: ступни зашевелились, согнулись колени, а ладони, частично потеряв чувствительность, ощупали дно. Совьон зарывалась в ил, раскидывала тину, пока не запустила пальцы в чужие косы.

Она выплывала на поверхность толчками – так быстро, как могла. Едва глотнув воздуха, закашлялась и взвыла. Совьон захлёбывалась и сипела от рези, сжавшей внутренности, будто тонкую ткань, но плыла, придерживая рабыню под мышками. Из озера Совьон не вышла – выбросила себя на берег, подтянув безвольное девичье тело.

К ней вернулся слух. Она слышала шелест голых ветвей и завывание ветра, чьи-то ожесточённые споры: Дагриму не давали подойти к его рабыне, не зная, опасна ли озёрная вода, пропитавшая её одежду. Но Дагрим вырвался – кинулся к тукерке и попытался выбить воду из её легких сильными толчками в грудь.

Совьон откашлялась до железного привкуса на языке, тяжело перевернулась на спину. Она ощутила твёрдость земли и холод прилипшей к телу рубахи, но не смогла глубоко вдохнуть – сквозило такой мукой, что впору потерять сознание. Тем не менее она, упёршись в мелкие прибрежные камешки, перекатилась на бок. Приподнялась на локте. Окинула воинов мрачным взглядом.