Яна Лехчина – Змеиное гнездо (страница 3)
Кувшин дрогнул. Руки марл застыли, и вместо звонкого журчания раздался мерный стук капель, срывающихся в блюдо.
По чертогу раскатилось эхо чужих шагов.
Рацлава обернулась, и негустые косы ударили её по спине, как две плети. Всколыхнулись длинные рукава, и вода с пальцев побежала на пол. Она замерла посреди чертога – прямая, напряжённая; плечи ей укутывал соболий мех, но Рацлаве вмиг стало так холодно, будто она была нага.
– Здравствуй, – сказала она.
Ярхо ей не ответил.
Кончиками пальцев Рацлава коснулась свирели, висевшей на кожаном шнурке. В палате воцарилась тишина, прерываемая лишь глубинными звуками, которые улавливало чуткое ухо слепой: шарканье каменных слуг, свист руды и звон монет. До этого дня Рацлава слышала и Ярхо. Он бродил в коридорах, оплетающих палаты, где драконья жена ткала свои песни, но ещё ни разу не заходил к ней.
«Он узнал меня, – подумала Рацлава, и к горлу подкатил ком. – Он понял, что сова, кружившая над подожжённой деревней, – это я».
Зря Рацлава решила преследовать каменную рать. Будь оно проклято, её дурное любопытство! Будь проклято её бахвальство – право, ну что ей стоит взмыть, что стоит погнать сову вслед за ратью…
Она скользнула вперёд, и полы её платья мазнули по полу.
– Зачем ты здесь? – Рацлава расправила плечи и попыталась улыбнуться. – Разве я сделала что-то плохое?
– Я видел сову. – Ярхо говорил неспешно, чеканя каждое слово: – И она была бельмяноглаза.
Боги! Рацлава почувствовала, как от лица отхлынула краска, – а люди рассказывали, что её кожа и так бела. Если Ярхо-предатель и выглядел грозно, то Рацлаву это не трогало. Она не знала его изрубленного лица и кольчуги, испещрённой следами от сотен мечей, и не боялась. Но голос – голос Ярхо заставлял кровь застыть в жилах.
Потребовалось время, чтобы прийти в себя.
– Хорошо, – протянула Рацлава, решив объяснить всё то, что могло показаться Ярхо странным или опасным. – Хорошо… – Наконец она заговорила иначе, степенно и почти томно, будто лодочка поплыла по ленивым волнам.
Её зовут Рацлава, она слепая дочь пастуха с Мглистого Полога. Она не нежить, не ворожея и не оборотень, поэтому – нет, не тревожься, Ярхо-предводитель, – ей не ускользнуть из Матерь-горы. Всё, что она умеет, – это играть на зачарованной свирели. Сидя в драконьем логове, Рацлава ткёт полотна историй. Плетёт музыку из запахов и звуков, учится просачиваться в тела птиц, но от этого, право, Ярхо-предводитель, нет никакого толка. Её душа стелется в чужих костях и мышцах, но в действительности ей неподвластны ни совы, ни ястребы, ни орлы.
– Я могу лишь наблюдать. – Легко повела подбородком. – Вернее, я слышу и чувствую, но не вижу.
Рацлава не стала говорить о том, что она не настоящая певунья камня, а бездарная, но упорная самозванка. Воровка, похитившая колдовскую свирель, в отместку ранившую её пальцы и губы. Зрение, свобода, мощь – Рацлава достигла бы всего этого не талантом, а упорством, если бы у неё было больше времени.
Сколько осталось до летнего солнцеворота? Полгода? Меньше?
Она тряхнула головой, прогоняя нежеланные мысли, и раскинула руки, как тряпичная кукла. Вспенились кружева на её длинных рукавах, а меха соскользнули с плеч.
– Послушай. – Рацлава и застыла так, словно её растянули, привязав за запястья к двум столбам. – Я безоружна, и моё тело – в этой горе. Я никуда не денусь отсюда.
Но Ярхо не спешил ей верить.
– Твои песни, – обронил он. – Что умеют?
Музыка истинных певцов камня, а Рацлава делала всё, чтобы встать с ними вровень, лечила и убивала, сеяла страх и взращивала любовь. Осушала океаны, поджигала леса и подчиняла своей воле всё то, что имело душу. Неудивительно, что такие мастера рождались страшно редко. Рацлаве было далеко до их искусства, но она училась. Медленно, терпя горечь бесконечных неудач. Она могла очаровывать некоторых людей и подчинять себе мелких животных, но зачем Ярхо знать то, что сказки о певцах камня правдивы, а их музыка способна на многое?
– Мои песни красивы, – просто сказала Рацлава, опуская руки. – Я умею исцелять небольшие раны и летать в телах сов, но лучше всего тку истории, способные развлечь моего господина, Сармата-змея.
– Господина, – хрустнул Ярхо.
Если бы его голос мог выражать чувства, Рацлава услышала бы раздражение или насмешку. Но так – лишь скрежет каменного крошева.
– Ну, – добавил он, – развлекай.
И Ярхо ушёл. Марлы ожили только после того, как затихло эхо его шагов. Одна из каменных дев захотела взять Рацлаву за руку, но драконья жена мягко высвободилась, и покорно ослабли тонкие, вытесанные из породы пальцы прислужницы.
Шумный вдох. Глубокий выдох.
Рацлава наклонилась, стараясь нащупать меха, упавшие ей под ноги. Затем неуклюже опустилась на них, подоткнув платье под колени. Перебросила косы на грудь и помедлила, прежде чем подняла свирель.
Воздух вокруг загустел. Рацлава слышала, как шаркали об пол каменные ступни марл, как дышали самоцветы в стенах Матерь-горы и как Ярхо-предатель уходил всё дальше от этих комнат.
Для песни Рацлава взяла нити собственного прелого страха, похожего на посеребрённые, втоптанные в землю листья. Нити замерли перед её лицом, растянулись от угла до угла, – словно паутина, сотканная восьмиглазой пряхой.
Рацлава поднесла свирель к губам.
Музыка летела в сердце Матерь-горы, к теплившимся там сокровищам. Опускалась глубже, в рудные норы, где переливались тысячелетние самоцветы. Песня просачивалась в лабиринты коридоров, оплетала бессчётные ходы и, звеня и множась, достигала уха Ярхо-предателя.
Эту музыку не слышал разве что Сармат-змей, покинувший свою обитель несколько недель назад.
Вскоре Рацлава свыклась настолько, что признала: житьё в драконьей горе не слишком отличалось от житья в отцовском доме. Рацлава по-прежнему была предоставлена сама себе, бродила там, где ей позволялось, и лелеяла свою музыку, как одинокий ребёнок – единственную игрушку. Ей даже начало казаться, что долгое путешествие с караваном, заснеженные перевалы и разбойничьи болота – не больше чем наваждение. Правда ли, что когда-то Рацлава знала предводителя Тойву, по которому сложили погребальный костёр? Правда ли, что Сармату-змею подарили не только невесту, но и лукавого одноглазого раба? Догадаться бы, где он сейчас – Лутый, Лутый, липкий мёд и запах срезанного хмеля… Правда ли, что когда-то Рацлаву опекала ведьма? Вороний крик, ночь и полынь, лязг оружия – может, и не было этого никогда. Ни Совьон не было, ни Лутого, ни старой тукерской рабыни, мурлычущей легенды на своём гортанном наречии.
Рацлава хотела привязать к себе ускользающие воспоминания. Она ткала песни и рассказывала истории единственному живому существу, готовому её слушать. Однажды Рацлава встретила другую жену Сармата, девушку с тяжёлым именем и мягким голосом. Не дыша, Кригга слушала истории о путешествии от Черногорода к Костяному хребту, а о себе говорила совсем немного. Не то чтобы Рацлава выспрашивала – ей было любопытно другое.
Кригга жила в Матерь-горе с осени, и, похоже, Сармат жаловал её куда больше, чем слепую жену.
– Прошлый раз я видела его в январское полнолуние, – рассказывала Кригга.
– Сейчас январь? – Пора лютых ветров на Мглистом Пологе. Время, когда родилась Рацлава, – значит, ей исполнялось двадцать зим.
– Должно быть, уже заканчивается, – ответила Кригга неуверенно. Молчание затянулось, будто она не знала, стоит ли продолжать. – В ту ночь господин был страшно напуган.
От неё Рацлава узнала о смерти гуратской княжны. И если Сармат больше ничего не сказал о гибели Малики Горбовны, то оказался слишком взвинчен, чтобы смолчать о грядущей войне.
– Кто-то собирает против него войска? – зашептала Рацлава жадно. – Они сильны, его соперники?
– Господин бы не беспокоился о слабых.
Но кто же был силён настолько, что сумел напугать Сармата-змея?
– Малику Горбовну жаль, – тихо добавила Кригга. По звуку Рацлава поняла, что она уткнулась лицом в колени. – Я думала, она здесь не погибнет. Я думала, Сармат, – забывшись, она назвала его по имени, не «господином», – и пальцем её не тронет. Если бы ты знала, какая она была гордая и красивая!
Шевельнулось эхо – так гулял ветер в сплетении коридоров.
– Да, – помедлила Кригга и повторила, словно пробуя слово на вкус: – Бы-ла. А нынче нет. И не будет.
Зашуршала ткань её юбок, шаркнули о пол башмачки – Кригга не проводила с Рацлавой всё время. Иногда она уходила по своей воле, а не по молчаливому приказу Матерь-горы. Поплакать или просто побыть в одиночестве, Рацлава не знала, но её это нисколько не обижало. Пусть маленькая драконья жена гуляет по лабиринтам, лелея в своём сердце тоску, а Рацлава снова раскинет нити музыки и начнёт плести песни, будто большая паучиха – паутину.
Слепая восьмиглазая пряха, замурованная в чреве горы.
Воронья ворожея I
Стоял месяц свецень, январь. Лес мерно дышал студёным воздухом, и под копытами Жениха хрустела мёрзлая чёрная земля, выползающая из-под редких снежных островков. Вдоль тропы тянулась густая сеть голых тёмных ветвей, схваченных ледяной коркой. В лесу без снега было холодно и гулко, сиротливо завывал ветер в чаще. Конь сменил рысцу на неспешный шаг, и Совьон, сняв с руки перчатку, приподнялась в седле и коснулась ближайшего дерева. В лесу, где выросла Совьон, в старых деревьях селились мудрые духи, но сколько бы ни знали хранители здешних мест, они бы не стали с ней делиться. У этих владений была своя хозяйка, и Совьон надеялась, что боги не сведут их вместе.