Яна Лехчина – Змеиное гнездо (страница 2)
ПУТЯТА РАДОВИЧ, князь Гарина.
Пролог
Тысяча закатов утечёт сквозь пальцы, как песок. Тысяча рассветов отцветёт над горой, и бесчисленное множество раз зима сменит лето. Тогда я и стану сильнее всех тех, кто когда-либо окружал меня. Я буду хитрее твоего брата, буду тише травы и твёрже земли, по которой ступает твоя нога.
Пускай седина прорастёт в мои косы, а вьюга заметёт последнюю тропу к моему одинокому жилищу – я желаю этого, как ничего не желала. Мне бы вырваться из каменной тюрьмы и найти уединённую лачугу, в которой я смогла бы остаться навечно. Я бы оттачивала мастерство и плела песни, способные перекроить мир.
Я хочу, чтобы больше никто не звал меня ни женой, ни невестой. Я хочу не бояться ни дракона, ни разбойничьего клинка, хочу ютиться отдельно от мира – и одновременно властвовать над всем, до чего только сумеют дотянуться мои сети.
Клянусь, если я переживу этот год, в Княжьих горах не найдётся колдуньи искуснее меня.
Серебряная пряха I
В Княжьи горы пришла настоящая зима. С небес, будто мука из решета, сыпались снежные хлопья. Плотные, крупные, они кружились в стылом январском воздухе, взлетали огромным колоколом и медленно оседали, укрывая леса, скалистые плато и реки, уснувшие до весны. На берегах высились ели, тёмные и лохматые, под тяжёлым снежным покровом – словно меховая шуба, накинутая на плечи старейшины рода.
Ярхо шёл, и снег жалобно хрустел под его ногами. Вокруг смыкался бархатный лес, а в чаще голубела льдистая речная излучина. Над головой Ярхо – холодное небо, и в разодранных облаках – негреющее солнце.
Снег на деревенском подворье был чёрен от сажи. Рядом дотлевали дома, и комки дыма поднимались над разбитыми заборами, плыли над обожжённой землёй и телами, небрежно сброшенными в сугробы. Деревня была до смешного маленькая, а всё туда же – бунтовать. Ярхо сделал ещё несколько шагов и остановился. Окинул немигающим взглядом: зимний лес, дым, плачущие женщины. Одна на коленях отползала от воинов Ярхо, утягивая за собой девушку, видимо, свою дочь. Путаясь в шерстяных платках, мать закрывала белокурую девушку руками, будто надеялась защитить. У груды трупов сидела старуха и, заливаясь слезами, целовала лицо убитого мужчины. Кто прятался, кто причитал, зарываясь в снег, – стоял нестройный гул женских голосов.
Это началось с тех пор, как с севера поползли слухи: мол, видели в Девятиозёрном городе дракона, огромного, как гора, и белого, точно морская пена. Слова передавались из уст в уста, и с каждым пересказом дракон становился всё больше и страшнее. Говорили, что он – Кагардаш, Тхигме, Ятобар,
Деревенские жители устали от непомерной дани и взбунтовались, стоило мелькнуть призрачной надежде. Глупые люди, горячие головы: белый дракон далеко, а Сармат – близко. От сегодняшней деревни до Матерь-горы – два дня дороги, и это расстояние Ярхо и его рать преодолели за полтора.
Под каменной ступнёй скрипнул снег.
– Пожалуйста, – захныкала женщина, закрывая лицо дочери так, что шапка соскользнула со светлых кудрей. – Не трогай её. Она ещё малая.
Девушке было лет четырнадцать, не меньше, и её мать, красная от рыданий, боялась не зря. Разве в деревнях не знали, кого Сармат требовал себе в дань? Ярхо тяжеловесно шёл по подворью – слишком страшный, слишком угрожающий, и женщина, выпустив дочь, бросилась ему в ноги.
– Пожалуйста, пожалуйста, оставь её!
Губы – синюшные, глаза – впалые и алые от слёз; от них лучиками разбегались морщинки. Из-под шерстяных платков женщины выбилась бледно-рыжая прядь. Пальцы, огрубевшие от работы, вцепились в каменные сапоги.
– Пожа…
– Прочь, – гаркнул Ярхо, отталкивая её коленом.
Женщина завалилась на бок. Её дыхание сбилось, а шерстяные платки раскинулись по снегу. Ярхо перешагнул через неё, но даже не взглянул на светлокудрую девушку, даром что та заливалась в крике: «Матушка! Матушка!»
Дурные. Дурные и несчастные. Не было человека, способного вызвать в Ярхо жалость, но он и не собирался никого забирать: если Сармат хочет новую девку, пусть прилетает сам. Чтобы подавить бунт в такой маленькой деревне, достаточно вырезать всех мужчин, и сегодня люди Ярхо не трогали женщин – кроме тех, что сами бросались под нож.
Ратники ещё ходили между домами, проверяя, не затаился ли кто. Небо пятнал дым, выливающийся из разрушенных горниц, над лесом беспокойно кружили птицы. Вороны садились на разбитые заборы, приглядывая себе кусок получше, и среди них, лаково‐чёрных, чужеродно белела сова.
Сова. Посреди дня.
Крупная птица со встопорщенными перьями, отливающими сизо-голубым. Похоже, она ослепла от солнца – сидела неустойчиво, кое-как зацепившись когтистыми лапами, и крутила головой, будто силилась что-то рассмотреть…
– Предводитель! – крикнули зычно, совсем по-человечески. – Предводитель!
Под началом Ярхо ходили не только каменные воины. Были и смертные мужи, слепленные из жил и плоти, и каждого из них Ярхо проверял лично – достаточно ли сильны, искусны и послушны. Кто решит оставить мирную жизнь, чтобы служить предателю? Кто добровольно станет лить кровь, будто воду?
Но такие люди находились, и лучший из них – Йоким Волчий Зуб. Йоким Прихвостень, Йоким Прислужник. Тот, чьё имя скрипело на зубах жителей деревень и оседало на языке нелестными прозвищами. Он жил сорок шестую зиму. Крепкий и жилистый, прямой, точно хлыст, с острой треугольной бородкой – она, как и волосы, почти полностью поседела. У Йокима спокойное лицо и серые глаза, внимательные и грустные, на щеках – ветви морщин, вплетающихся в старые шрамы. Некогда горские князья нанесли Йокиму обиду, настолько тяжёлую, что она выпила его без остатка. Обида иссушила его сердце и заставила предложить свой меч Ярхо – оттого и говорили, что зуб у него на князей не простой, а по-волчьи острый. Йоким не был жесток, но сейчас, спустя годы службы, сам напоминал камень: хладнокровный, исполнительный человек.
– Предводитель! – повторил он, хотя Ярхо уже обернулся.
В руках Йокима трепыхался мальчишка лет восьми или девяти. Светловолосый, с расквашенным носом и лягушачьим ртом, с чёрными провалами зрачков. Увидев Ярхо, мальчишка задёргался сильнее, и Йоким перехватил его. Теснее сжал горло, тряхнул за загривок.
– Прятался в погребе, – объяснил Йоким, подходя к предводителю. Мальчик едва дышал в хватке его мозолистых ладоней.
Если Ярхо решил вырезать всех мужчин в деревне, то ему следовало довести дело до конца: пройдёт несколько лет, и ребёнок вырастет в юношу, видевшего гибель своего рода.
Мальчишка всхлипнул. Из его расквашенного носа текли кровь и слизь, конопатые щёки были красными от мороза и мокрыми от слёз. Йоким дёрнул его за ворот рубахи, и ткань треснула. Треснул и надломившийся забор, с которого взмыли птицы: чёрные вороны, а вместе с ними – сова. Пенно-сизая, как бельмо, затуманившее зрачок. Казалось, Ярхо следил за птицей больше, чем за пленником, брошенным ему под ноги. Сова летела плохо, неуверенно, у самой земли. Она сделала полукруг над подворьем и сверкнула глазами, белыми, как молоко.
Ярхо никогда не видел у сов таких глаз.
Мальчишка вскинул лицо, оттягивая несоразмерно длинные рукава неподпоясанной рубашонки.
– Ну же. – Он плакал так, что плечи ходили ходуном. – Батьку убил, дядьку убил и меня убивай. Убива-ай, – пальцами зарылся в снег, – и меня-я.
«До Матерь-горы – дня два дороги. Не далековато ли для тебя,
Ярхо с трудом отвёл взгляд от совы, скользящей на январском ветру, и посмотрел на мальчишку. Тот сгорбился, уткнувшись подбородком в колени, – спина дрожала. Сквозь одежду проступали очертания позвоночника. На волосы опускался снег, и пряди слипались, становясь ржаными.
На руках Ярхо было много детской крови. Одним ребёнком больше, одним – меньше, всё равно уже ничего не исправить. Но сегодня он хотел подавить едва вспыхнувший мятеж, а не вырезать деревню под корень.
– Мелкий ещё, – обронил гулко. – Пускай растёт.
Голос Ярхо вспугнул сову. Она стрелой взвилась в небо, будто позабыла, что недавно осторожно льнула к земле. Хлопанье её крыльев смешалось с эхом чужих завываний. Сову закружили снежные вихри, тянущиеся над лесом; мгновение – и она исчезла из виду.
Как же так, жена Сармата? Только муж из палат, а ты – в птичье тело. И ладно бы следила за кем-нибудь другим, так выбрала Ярхо и его рать. Здесь тебе не свадебные обряды и не песни, только ржание коней, человеческие стоны и звуки разверзнувшихся ран.
– Довольно, – сказал Ярхо и приказал собираться в обратную дорогу.
Его воины оставили после себя пожжённую деревню – курился чёрный дым, и небо блестело, будто матовый хрусталь. Слой за слоем на землю ложился новый снег. Нежно, словно пуховое одеяло, укрывал коченеющие тела и заносил глубокие следы, оставленные дюжинами каменных стоп.
Марлы лили из кувшина воду, такую холодную, что сводило пальцы. Вода смывала кровь и с журчанием стекала в глубокое серебряное блюдо, хотя Рацлаве не было дела ни до блюда, ни до кувшина из тончайшего стекла, ни до крови, расплывающейся багряным туманом. Если порезы на руках и ныли, то Рацлава этого не чувствовала. О, ей не нужны сокровища Сармата-змея, и даже нежеланный муж не сможет удержать её в самоцветной тюрьме. День за днём Рацлава выкраивала музыку. Песня за песней просачивались в тела птиц, ютившихся у подножия Матерь-горы. Неужели за свои старания она не заслужила и глотка свежего воздуха? Наверное, со свадебной ночи прошло не меньше полутора лун, и несколько дней назад Рацлава наконец-то смогла завладеть крыльями совы. Ей не поддались её глаза и клюв, не поддался разум, зато… Рацлава летела – долго, сквозь снегопад и вьюгу, над дремучими лесами и каменной ратью.