Яна Лехчина – Змеиное гнездо (страница 21)
Ярхо хохотнул, растянув зарубцевавшиеся губы:
– От скромности не помрёшь.
– Что уж греха таить. – Сармат взял у проходящего слуги чарку. – Хоть поем рядом с тобой, а то подле Хьялмы вся еда во рту киснет.
Он повёл подбородком в сторону князя:
– Смотри, как взглядом меж столов рыщет. За нами наблюдает. Не нравится ему наша семейная беседа – может, я тебя тут к крамоле склоняю. А ежели и склоняю, плохо, что ли? Пойдём ко мне воеводой, Ярхо. Будет тебе в Кринице раздолье. Самый искусный бой – между пьяными землепашцами. Самый долгий поход – от одной крепостной стены до другой, за сутки со своими молодцами сможешь несколько раз туда-обратно сходить и ещё на обед успеть.
Ярхо отщипнул мясной ломоть.
– Что, совсем тоскливо?
– Да уж не так весело, как у тебя. Раньше к нам наведывались люди из улуса Заир-хана, и мы гоняли их ради приличия. Они не душегубили, но безобразничали – крали у нас скот, а за это я украл у Заир-хана сестру. Ужасно надеялся, что теперь-то мы по-настоящему повоюем, но не вышло. Я встретил его послов с примирительной речью – думал, это подольёт масла в огонь, но им взаправду понравилось. Ещё и ханская сестра наотрез отказалась покидать криницкий терем. Ну ты понимаешь… Я её не обижаю, а хан молод, ему недосуг заниматься замужеством своих сестёр – на всех приданого не напасёшься. Сам того не ведая, я оказал ему услугу, и Заир-хан вознамерился со мной дружить.
– Тукерский хан согласился, чтобы его сестра стала наложницей халлегатского княжича? Ты совсем заврался, Сармат?
Сармат провёл языком по зубам.
– Говоря откровенно, по тукерским обычаям она теперь моя жена.
Ярхо откинулся назад и поражённо отставил кубок.
– С каких пор ты живёшь по тукерским обычаям?
– Я не живу. Мне было любопытно, куда это может зайти.
– Стоит мне собраться в поход, – проворчал Ярхо, – как у вас происходит незнамо что. Ты после смерти отца совсем с цепи сорвался?
Сармат пожал плечами:
– Ещё не совсем. Отец умер больше года назад, а я в Кринице и того дольше. На что они с Хьялмой надеялись, запирая меня в такой глуши?
Ярхо потёр заплывший глаз.
– Ну и дела. Хьялма знает?
– Я постарался, чтобы он узнал. Это было несложно – у него по всему Халлегату уши. Ты не единственный брат, которого он вознамерился женить, Ярхо. Моей судьбой Хьялма решил распорядиться лихо – подумал, что даже в Кринице у меня чересчур много воли. Хорошо бы отправить меня на промозглый север, который от его имени держат верные отцовские воеводы, женить там на дочери какого-нибудь удельного князька и спуску не давать. – Сармат поморщился. – А как меня теперь женишь по воле Хьялмы? Расскажу ведь будущему тестю, что великий князь подсунул ему двоежёнца, и проверну всё так, что в обычаях никто и разбираться не станет.
Сармат подпёр висок кулаком, отправляя в рот кусочек пирога.
– Сам он, как ты знаешь, раньше жениться не собирался. Нет чтобы поскорее завести себе наследника, раз здоровье слабое. Всё нашими жизнями игрался, а что теперь? Посмотри на него.
Сармат кивнул в сторону Хьялмы, и Ярхо бессознательно проследил за его взглядом.
– Сдал с нашей последней встречи. Видно, после смерти отца кашель стал ещё более лютым, и неизвестно, выкарабкается ли Хьялма на этот раз.
– Год назад он просил меня жениться и даже не надеялся дожить до времени, когда его сын вырастет, – сказал Ярхо. – Он не хочет оставлять Халлегат ребёнку.
– Он никому не хочет оставлять Халлегат. Его мучает мысль, что кто-то позарится на его огромные владения и станет здесь единоличным правителем. А раз Хьялма не успеет вырастить сына, никому Халлегата не видать. Мать писала, он хочет собрать вече, которому после его смерти перейдёт наше княжество.
– Вот как? – Ярхо приподнял брови. – Что ещё мать писала?
– Что дядька с Хьялмой разругался. Все знают, что Тогволод тебя из всего нашего выводка считает самым толковым. А тут – пепелище твоего костра остыть не успело, как Хьялма передумал умирать неженатым и прибрал к рукам твою невесту с приданым. Тогволод сказал: «Оно, может, для княжества и хорошо, а вообще по-свински». Ох, знатно просчитался Хьялма, знатно. Привык поступать так, чтобы Халлегату было лучше, и позабыл, что и у его подданных есть сердца.
– Ты, кажется, радуешься.
– А то, – фыркнул Сармат и подался к уху брата: – Знаешь, чем я поистине восхищён? Ты мог пропустить гуляния, сославшись на нездоровье. Так всем было бы проще и приятнее. Но ты пришёл, и это изощрённая месть. Подумать только – прижучить Хьялму на его же празднике! Он места себе не находит и сидит как на иглах. Чувствует, что заигрался и крепко тебя обидел.
– Да, – повторил Ярхо эхом, – крепко.
Потом между ним и Хьялмой было много и хорошего, и плохого, но глубинная обида пустила в его душу ростки именно в тот день.
– И сейчас, – продолжал Сармат, – Хьялма
Некоторое время они сидели молча, лениво пили и неспешно ели, вслушиваясь в рокот чужих разговоров. Братья смотрели на высокий княжий стол, к которому знатные вельможи подносили сундуки с дарами. Хьялма сдержанно кивал, положив ладонь на руку своей княгини, которая могла бы быть вовсе и не его.
– Признаться, – сказал Сармат тихо, – я тебе даже немного завидую. Теперь ты знаешь, что произойдёт после твоей смерти и для кого твоя гибель стала бы действительно страшным ударом. Именно твоя гибель, Ярхо, – не смерть одного из нескольких княжичей, сыновей, братьев, господ. Когда время придёт, будут скорбеть многие, а поди разбери, кто искренне.
– А то я не догадывался, что так и случится, – буркнул Ярхо. – Забери у матери любого из нас четверых, она почувствует одинаковую боль, как если бы отняли конечность. Это к тебе отношение особое. Хьялме я полезен, а у Рагне и Ингола и без меня останутся братья – неприятно, но не смертельно. Товарищи погорюют, а затем пойдут искать себе нового предводителя. Это жизнь. Если я кому-то и дорог не как воевода или звено в цепи близких родичей, то их по пальцам пересчитать можно.
– Я насчитал двоих, – поделился Сармат. – Остальных могу не знать, уж не взыщи. Особенно женщин, ты мне своих зазноб не показываешь.
– И правильно делаю. Кто эти двое?
Сармат усмехнулся.
– Тогволод, – сказал без сомнений. – Дядька тебя, такого несговорчивого и серьёзного, больше жизни любит. Сам знаешь, что ты ему как сын.
– Знаю, – негромко отозвался Ярхо. – А второй?
– Я.
Ярхо расхохотался так, что пришлось придержать недавно сломанную челюсть. В медовом зале было шумно, но его веселье не укрылось от Хьялмы. Князь ещё раз настороженно посмотрел на братьев – Сармат перехватил его взгляд и отсалютовал чаркой, отчего лицо Хьялмы стало совсем непроницаемым.
– Чего гогочешь? – притворно возмутился он. – С Тогволодом я, конечно, ни в какое сравнение не иду. Да и видимся мы сейчас редко – я в Кринице, ты в походах, но…
Сармат покатал вино в чаше, подбирая слова.
– Да неужели?
– Братьев у меня, может, и много, только я перед этим родством не благоговею. – Голос Сармата резко изменился и стал шипящим, змеиным. – Иногда мне кажется, что если бы того потребовал случай, я бы против любого из них пошёл.
Ярхо решил, что хмель ударил тому в голову.
– Против любого, – тихо-тихо, чтобы никто посторонний не слышал, – кроме тебя.
Повисло молчание.
Музыканты вновь заиграли грустно-весёлую песню. Кто-то из кметей спьяну решил подраться.
– Это потому, что я тебе голову даже одной рукой проломлю, – ухмыльнулся Ярхо уголком пересеченных губ. – Боишься ведь, лис.
Сармат посмотрел на него, надменно вскинул бровь. А потом тоже рассмеялся.
– И всё же, – он хлопнул себя ладонью по бедру, – клянусь богами, я рад, что тукеры не разбросали тебя по Пустоши.
Тогда Ярхо и Сармат держались дружнее прочих братьев. Но вскоре Сармат исполнил то, о чём говорил, – ослепил и замучил Ингола, подняв первое восстание, которое завершилось его позорным пленением.
Времена изменились.
Воронья ворожея IV
Ксередине февраля Совьон приноровилась к жизни лагеря. Она даже поверила в то, во что верить не собиралась, – её убедило огромное драконье тело, лежащее белой грудой среди разбитых шатров. И убедил тот, кто вырастил эту кожу. Совьон несколько раз издали видела Хьялму, и ей не нужно было быть одарённой вёльхой, чтобы почувствовать холод и силу. От него, даже на расстоянии в десятки шагов, веяло древним, неподвластным разуму Совьон северным чародейством, и от этого становилось неуютно. Совьон многое повидала, но такое встречала впервые. Баснословная мощь, объяснения которой она не находила. Ведьмино чутьё признавало в Хьялме оборотня, но лишь на какую-то часть. Это было совсем не похоже на оборотничество Та Ёхо: нечто намного грознее и необъятнее.
Стоило Совьон прибыть в лагерь, как слухи поползли и о ней. Наверняка этим она была обязана людям, пришедшим вместе с Латы. Она знала, что её называли ведьмой – люд перекатывал шепотки за её спиной, но пока толки оставались лишь толками, Совьон не беспокоилась. Больше её тревожила жизнь Жангал – что ни говори, а девушкам, особенно таким юным и не успевшим заматереть, как Совьон, в походном лагере не место. Возможных обидчиков – море.