Яна Лехчина – Год Змея (СИ) (страница 23)

Семь рыжих кос, мягкая щетина и кольцо в носу, подпаленные брови. Тёмные глаза с медовыми змейками прожилок.

— Нет, — просипела Кригга.

— Как тебя зовут? — Большим пальцем он лениво размазал алый ритуальный символ на её лбу. Казалось, Кригга перестала дышать. Она выдавила ответ, и Сармат покачал головой.

— Слишком жёсткое имя для такой юной девушки.

Не всем достаются имена героев легенд. Сармат, Сар-мат — раскатистое, и глухое, и звонкое, с треском костров степных обрядов. Кригге хватило одного взгляда, чтобы понять: именно этот человек носил такое имя уже больше тысячи лет. Это он послал топор своему старшему брату, он ослепил младшего, и он срастался с костями дракона.

— Какие у тебя красивые волосы, Кригга, — промурлыкал Сармат, и в его ладони звякнули серебряные колокольчики. Густая коса Кригги обвила запястье. — Скажи, ты боишься?

Она сумела только кивнуть, а Сармат засмеялся, совсем по-человечески. И тогда напугал её тем, что сейчас не был ни воином, ни драконом — мужчиной, которому Кригга должна принадлежать.

— Зря.

В ушах Кригги зашумело, и бой крови смешался с воспоминанием о песне марл. Древние напевы, прекрасные и страшные, клокочущие внутри девушек, пропавших в горах.

Рукав платья медленно сполз с её чуть загоревшего плеча.

***

Хиллсиэ Ино свернула полотно и запустила прялку на новый круг.

========== Топор со стола II ==========

Хортим Горбович вырос в степи и думал, что если однажды и увидит море, то это будет тёплое Перламутровое. Не северные воды, в которые его занесло по велению богов и людей. И не те моря, что ему пришлось пересечь, — прозрачные и неспокойные, расползающиеся на фьорды. Юноше тяжело дались первые годы изгнания: до них он ходил лишь на лодочке по реке Ихлас. Вместе с братом, пока Кифу не убили. Хортиму тогда было шесть лет, и в пятнадцать он оказался совсем не готов к долгому плаванию. Фасольд, выросший в одном из северных фьордов, смотрел на мертвенно-зелёного, перекинутого через борт княжича и хмыкал. Говорил, что скоро Соколья дюжина поднимет бунт: кому нужен предводитель, чьи слабости как на ладони?

Ошибся.

Фасольд не понимал, почему Хортима слушается его буйная Соколья дюжина. Каждый из людей княжича был сильнее его, и каждый это знал, но всегда покорялся. С детства Хортим упражнялся с мечом до кровавых мозолей, но боги не вложили в него искры воина. Он не блистал на ратном поле. Не был лучшим, как отец или Кифа, — он был обычным. Его бешеный и игривый пёс Арха смог бы зарубить его и даже не устать. Но даже в первые годы, когда Хортиму было особенно плохо, Арха не думал о мятеже — шутил и вытирал со лба господина липкий пот. Сам он чувствовал себя так же уверенно, как и на суше, а Хортим думал, что если Арха, серовато-прозрачный, с просвечивающими малиновыми сосудами, выжил под гуратским солнцем, он бы выжил везде.

Вслед за Архой к морю привыкла вся свора отчаянно-весёлых парней. Привыкли и люди Фасольда, те, что родились в Пустоши. Месяцы растянулись в годы, Хортим смирился, выдавливая из себя слабость, — но иногда море напоминало о том, что степной княжич в его власти. И что он здесь чужак.

Корабль отплыл на запад от Волчьей Волыни, и кормчий Ежи, посмотрев на волны, сказал, что будет шторм. Ежи был стар, а за правило встал ещё юношей и умел видеть бурю в спокойных перекатах воды — Хортим не знал случая, чтобы кормчий ошибся. Княжич сидел на сундуке у вёсел и чувствовал, как внутри поднимается сосущее чувство. Море менялось. Волны усиливались, раздувался полосатый парус. Тяжелела голова, а фигура Архи мелькала перед глазами.

— …мы чуть не погибли из-за этого седого, тупого…

Хортим вздохнул и стиснул переносицу.

— Одно твоё слово, княжич, и мы с Латы подвесим его на мачту. Разрежем брюхо, а кишки скормим рыбам.

— Арха, быз адги, — Инжука спрятал лицо в ладонях. — Закрой рот.

Инжука — единственный из Сокольей дюжины, кто не принадлежал к людям княжеств. Тукер. Желтокожий, с узкими раскосыми глазами и выступающими скулами, с тоненькой чёрной косичкой ниже лопаток. Как и Хортиму, Инжуке до сих пор было тяжело свыкнуться с морем. Он сидел рядом, и его начинало мутить.

— Одно твоё слово, княжич, и я выкину Арху за борт.

А тот усмехнулся: показался ряд почти бесцветных зубов в розовой мякоти десён.

— Попробуй, тукер.

Соколья дюжина часто переругивалась, но беззлобно. Ссоры Хортим пресекал. Волны подбросили корабль выше, чем обычно, и княжич остро почувствовал толчок. Его зрение рассеялось, а в горле встал ком.

— …так что ты скажешь? Прикажи высечь эту облезлую скотину, которая когда-то была твоим воеводой. Хорошо высечь, от души. Я смогу.

Арха не пытался понизить голос. Перед глазами Хортима клубилась дымка, но он разглядел Скурата, насторожившегося на соседнем сундуке. Один из людей Фасольда — крупный, крепкий, с тёмной бородой, налипшей на ноздреватые после поветрия щёки. О, стоит Хортиму приказать, и Соколья дюжина растащит Фасольда на куски — за произошедшее у Мстивоя Войлича. То, что едва не стоило им жизней. Но Скурат и его соратники этого ни за что не стерпят. Соколья дюжина лиха и искусна, а душегубы Фасольда не хуже. К тому же их больше. Они дождутся ночи и начнут резню.

Какой Хортиму Гурат-град, если он не может удержать несколько десятков мужчин?

— Нет, Арха, — Хортим поднялся, опершись на плечо Инжуки. — Иди-ка погуляй.

Это Фасольд раздобыл ему корабль. И он дал ему воинов — недалеко уйдёшь с одной, даже самой бешеной дюжиной. Хортим не может без него обойтись. По крайней мере, пока.

«Ты будешь мудрым правителем, Хортим Горбович, — медленно сказал Мстивой, когда они остались наедине: юноша хотел извиниться. — Куда мудрее, чем твой отец. Не говоря уже о твоей сестре».

Малика, Малика… Наверное, это чудовищно — любить её.

Фасольд сидел недалеко от кормы и смотрел на море. Его волосы шевелил ветер. Хортим подковылял к воеводе и рухнул рядом на сундук — сейчас к Фасольду не приближались даже его люди, будто он был прокаженным. Конечно, Скурат и другие не смели его осуждать, но в воздухе повисло тревожное ожидание. Фасольд не повернулся, лишь кивнул, а Хортим протяжно выдохнул: внутри мерзко щекотало.

«Я не понимаю одного, княжич, — Мстивой Войлич приложился губами к перстню-черепу. — Твой отец изгнал тебя, а значит, обездолил. Кто наследует гуратский престол?»

Малика.

«И ты собираешь поход, чтобы освободить соперника? — он усмехнулся. — Женщины уже правили Гурат-градом».

Хортим тогда молча покатал вино в кубке:

«У этих женщин была поддержка. У Малики нет никого».

Его жестокая, надменная, одинокая сестра никогда не умела заводить друзей. Фасольд страшно её любил, но не стал бы сажать на престол. Скорее бы уволок подальше от Пустоши, как добычу. И вывихнул руку, если бы она попыталась заколоть его ночью. Хортим знал: воевода ждёт, что возьмёт княжну за службу. Юноша не соглашался, но и не возражал, а Фасольд не спрашивал. Не говорить же всего. Хортим не даст Малике власти, но и не заключит в степную обитель, как их отец — мать. И едва ли бросит сестру Фасольду. Если им удастся вызволить Малику из чертогов Сармата, Хортим будет много с ней говорить. И только потом решит, что делать.

— Грядёт шторм, княжич, — воевода по-прежнему не оглядывался. — Сильный.

Хортим соединил подушечки пальцев и ребром приложил ладони к губам. Чуть согнулся, стараясь подавить дурноту. Они могли бы переждать этот шторм в Волчьей Волыни, но были вынуждены спешно покинуть город. Возвращаться к Мстивою — безумие, и к буре корабль оказался в открытом море. «Из-за кого же, Фасольд?»

— Не впервой, — он одёрнул себя. Значит, сам Хортим сделал недостаточно. Не предугадал действия воеводы. Не сумел остановить, не убедил быть сдержаннее.

Ежи стоял у правила и гаркал на воинов, снявшихся с вёсел, — командовал. Корабль — его детище, не юного гуратского княжича, которому следовало разобраться со своим воеводой. Перед штормом убрали парус и начали опускать мачту: голубое небо накренилось, и по нему расползлись курчавые тучи.

— И что ты будешь делать? — Фасольд наконец-то повернулся к Хортиму, обнажив зубы в животном оскале. — Натравишь на меня свою свору? — Сам-то не справишься. — Выгонишь в ближайшем порту?

Только попробуй, читалось в его взгляде. Я тебе не дамся.

— Мстивой Войлич — та ещё гадина. Я говорил тебе об этом, княжич, хотя не думал, что он окажется трусом. — Синеватая волна лизнула подвешенные щиты, захватила борт, но до настоящей бури ещё оставалось время. Фасольд сжал губы и перешёл на злой хрип:

— Проси кого хочешь, княжич. Пресмыкайся перед кем хочешь и веди своих людей на поклон, но…

«Попробовал бы ты так говорить с моим отцом. Он бы бросил твою седую голову к ногам Малики, а сестра бы брезгливо отшвырнула её каблуком».

Но казалось, что Хортим едва его слушал. Лишь смотрел на свои изуродованные, сплетённые у рта пальцы, опираясь локтями на колени. Дышал, склонив голову вниз, и его выступающие лопатки напоминали обрубленные крылья. Фасольд начал свирепеть, хотя о расправе судачила одна Соколья дюжина. Хортим не сказал ни слова.

Фасольд не стерпел бы от юноши никакого наказания, но Хортим знал, что он и без него был достаточно иссечён. Мстивой Войлич скользнул по плохо затянувшейся ране, и его слово располосовало набухший рубец. Мстивой говорил, и в его голосе даже Хортим слышал презрение отца и смех Малики — а ведь в это время он уже находился в изгнании. Фасольд присоединился немногим, но позже.