Яна Лехчина – Год Змея (СИ) (страница 22)

Начинался июнь, и Василика страшно кричала. Падала в ноги деревенского головы, чтобы тот не отдавал её Ярхо-предателю, но что он мог сделать? Разве что навлечь на себя беду.

— Забирай её, Ярхо, — сказал голова, толкая Василику в спину. — Мы не знаем её. Она пришла сама.

Жители окрестных деревень понимали, как нужно себя вести. Ярхо-предатель спешился, не меняясь в лице, — его каменные люди остались на конях, вытесанных из породы. Он намотал чёрные косы на кулак, и вздёрнутая с колен Василика лишь грудно взвыла. Хиллсиэ Ино впряла в её полотно самые яркие нити — вишнёво-алые, словно кровь. Хозяин горы не вынес мысли, что кто-то его обхитрил, и повелел Ярхо найти девушку. Он бы отправил брата даже за пропавшей монетой, за кусочком слюды, но больше не желал прикасаться к жене, решившей убежать из драконьей сокровищницы.

Не одна Василика не дожила и до летнего солнцеворота. Гоё, дочь тукерского хана, боготворила Хозяина горы, как и все из Пустоши. Она едва ли не целовала носки его сапог — а тукерская знать неохотно сгибала спину. Гоё была изящно сложенной, песчано-жёлтой, с удивительными раскосыми глазами, мерцающими, будто два гагата. Но девушка привыкла к вольной жизни в степи, и Матерь-гора стала для неё тюрьмой. Она недолго протянула в чудовищной толщине недр, без ветра и солнца: удавилась на собственных одеждах.

Крутись, веретено. Крутись, крутись.

Хиллсиэ Ино взяла в руки другое полотно, неоконченное, и начала разглядывать. Хозяин горы только сделал эту девушку своей женой, и из прошлого на ткани — лишь свадьба. Сколько таких историй прошло через Хиллсиэ Ино? Сколько ещё пройдёт? Неизвестно. Вёльха развернула полотно на коленях и провела ногтем по вытканной сказочно длинной косе драконьей невесты.

Было так…

***

Матерь-гора — исполинский живой лабиринт. Она перекраивала самоцветные коридоры, путала двери и меняла лестницы. Из апатитового чертога Кригга вышла следом за гуратской княжной, но в гранатовом оказалась одна — Малике Горбовне открылась другая дверь. Сначала Кригга, не понимая, топталась на месте и звала княжну, но её слабый голос отзвенел от стен: неровный малиновый минерал, а внутри него — насыщенные бордовые сгустки.

Ладони вспотели, и Кригге пришлось вытереть их о палевый подол. Матерь-гора хотела, чтобы она шла вперёд, — и девушка подчинилась. Гранатовый чертог был длинным, слои породы сходились над ним розовато-багровыми арками, с которых до пола стекали бусины орлеца. Кригга вспомнила, что орлец — женский камень, и прабабке на свадьбу подарили вырезанную из него шкатулку. С тех пор она передавалась по наследству: в Пустоши, а особенно в небогатой Воште минералы считались редкостью.

Гранат переходил в аметист. Стены стали густо-фиолетовые, ребристые и шероховатые, с вкраплениями горного хрусталя. Потолок был ещё выше, и шаги Кригги звучали, как гром, в почти совершенной тишине: Матерь-гора дышала, и где-то раздавались шёпот и шорох. Девушка шла медленно и очень аккуратно, будто земля могла выскользнуть у неё из-под ног. Её дыхание сбилось, а в глазах защипало.

В этом чертоге блестящий пол напоминал узкую ленту, а справа и слева от Кригги перекатывались барханы богатств. Пламя лампад дробилось и рассеивалось, выхватывая из холмов монет полукружья блюд и ножки кубков. Фиолетовые драгоценные камни, вставленные в ожерелья и перстни, — в тон стенам. Разинутые рты ларцов, украшенные щиты, маленькие идолы чужих божеств… Кварц расплылся от потолка и вдался в аметистовые плиты беловатыми трещинами: Кригге казалось, что весь чертог окутан дымкой.

Где золото, там Сармат.

Эти сокровища были лиловыми, серебряными и золотыми — венцы, браслеты, пояса с тяжёлыми отлитыми пряжками, за один из которых получилось бы купить всю деревню Кригги. Глаза девушки резануло болью, а на языке осела горечь.

Чем тебе не сказка? Есть юная дева — шестнадцать лет, невестин возраст. Узкий стан, коса до пят. Медный дракон унёс её к себе в гору, и сейчас дева идёт по лабиринтам чертогов, о которых баяли лучшие из камнерезов. Она теряется в несметных сокровищах, политых кровью сотен людей.

Кригга с трудом отлепляла ногу для нового шага, но, не выдержав, протянула руку к ближайшей горе богатств. Девушка не знала, можно ли ей касаться украшений и монет, и сквозь её пальцы прошло лишь золотое свечение. А потом раздались шаги. Нечеловеческие, тяжёлые. С таким скрежетом, будто по полу плыло каменное изваяние. Кригга содрогнулась изнутри — от позвоночника до горла. В животе стянулся узел. Девушка попятилась, прикрывая лицо руками, ломающимися от дрожи.

Она думала, что это Ярхо, предводитель грозной каменной орды. Но ему не было дела до невест его брата — если они не находились за пределами чертогов. И тогда Кригга впервые увидела марл.

Марлы — девушки, погибшие в горах. Они не смогли обрести покой, и Матерь-гора собирала их под своими сводами. Грубо латала, заключая в породу. Смерть в горах — страшная смерть, и немногие из марл сохранили свой первоначальный облик. Их лица были перекошены и печальны, окаменевшие кости — раздроблены, но слиты воедино. Марлы прислуживали невестам и жёнам Сармата-дракона, заплетали их, рядили в жемчуг и шёлк.

Кригга бы закричала, но её горло сдавило. Перед глазами поплыла кварцевая дымка: марлы обступили девушку кругом — затвердевшие платья, застывшие косы. Но их прикосновения были осторожными, пусть и холодными. Позже Кригга с трудом могла вспомнить, что происходило. Кажется, несколько марл расчёсывали её длинные волосы, остальные надевали ожерелья и кольца. Всё — тонкое, изящное, будто подобранное под юную, едва зацветшую Криггу. Марлы, как и все драконьи слуги, были разумны и чувствовали каждую невесту. Они дали Кригге бежевое марево фаты, вплели в косу серебряные колокольчики. Под их пальцами её платье расправилось и заструилось, на груди заблестело светлое шитьё — цветы и птицы. Ничего громоздкого: прозрачный кварц, витиеватое золото, россыпи крохотных кристаллов.

Марлы увлекли Криггу дальше по чертогу. Тронули её губы и щёки терракотовой пастой, очертили бесцветные брови. Гранитными пальцами нарисовали точки и линии, складывающиеся в ритуальные символы на лбу и подбородке. Ноги Кригги подгибались — она бы упала, если бы не поддерживающие её каменные объятья. В горлах марл клокотал низкий, обволакивающий звук. Это было похоже на песню — страшную, древнюю. Свадебную.

Сармат-змей жаден до сокровищ, но больше монет и оружия ценит драконьих невест. Он — древнее божество, принимающее жертвы. И мужчина, превозносящий красоту: поволоку глаз, изломы плеч, лёгкий шаг. Ему нравятся даже несовершенства юных тел — созвездия родимых пятен, кривизна носа, полосы шрамов. Потому что больше всего Сармат-змей любит распутывать клубки чувств, свитые внутри у его невест. Раскладывать страх на обожание и трепет. Расслаивать ненависть на ужас и любовь. Он делает это, когда бывает человеком, не собирающим кровавую дань. И делает до тех пор, пока не заскучает, — а потом начинается самый длинный день в году.

Марлы позволили Кригге увидеть своё отражение в зеркале, заключённом в раму из переплетённых платиновых змей. Но даже сквозь навернувшиеся слёзы и марево фаты Кригга разглядела, что чуда не случилось. Это по-прежнему была она, деревенская девочка, пусть и одетая, как княжна. Нити жемчуга и золота, кусочки кварца и волны ткани, колокольчики в косе, алые знаки на лбу — это и восхитило её, и заставило проглотить вставший в горле ком. У драконьей невесты взгляд дочери гончара. У неё крестьянские руки, мужицкий подбородок и затравленно сгорбленные плечи.

Кригге хотелось крикнуть, что марлам нужна не она. Пусть Сармат-змей берёт гуратскую княжну — в них обоих течёт языческая кровь владык. Она ему ровня, не Кригга. Но Сармат всегда брал своё — в нужное время.

Её оставили у зала, чей вход напоминал голову дракона — наросты из кровавого турмалина и медового сердолика. Зубы в распахнутой пасти были сталагмитами цвета слоновой кости. Кригга поняла, что это сердце Матерь-горы: под чешуёй, на которую она положила дрожащую руку, пульсировали нагретые самоцветы. Её фата зацепилась за один из зубов, лёгкая ткань затрещала, но Кригга даже не заметила. Она качалась, словно пьяная. Сердце ухало о рёбра.

Драконий зал дохнул пряными запахами и теплом, от которого Кригга вспыхнула, будто свечка. Её ступня утонула в ворсе тукерского ковра. Шаг, шаг, ещё один — звенели серебряные колокольчики в косе. Шелестели воланы фаты, стелющейся по полу. Вот твоя дань, Сармат-змей, забирай.

Кригга была послушна. Кригга покорялась чужой воле, и когда ей навстречу поднялся человек, она не зажмурилась. Не то что раньше, когда человек был драконом, вывернувшим столб из сухой земли. Когда она стояла, привязанная, плачущая, и степь под ней лопалась от зноя. Теперь Кригга не отшатнулась, а Сармат подошёл и аккуратно убрал фату с её лица.

— Здравствуй. — Уголок его рта приподнялся.

Девушка выдохнула.

— Ты немая? — спросил он с сожалением.

Как странно звучал его голос. В нём — рёв и бархат. Кипение и ночной шёпот. Из тех мужчин, что Кригге доводилось видеть, Сармат не был ни самым высоким, ни, пожалуй, самым красивым. Но за шестнадцать лет Кригга не встречала мужчин более пугающих, чем он, хотя Сармат говорил с ней тихо и ласково и поглаживал светло-русый завиток у виска. Его местами обожжённая рука скользнула по её щеке.