Яна Лари – Пять причин (не)любить тебя (страница 31)
— Там Амиль дверь вскрыл… — начинаю растерянно.
Дальше можно не продолжать. Она меня уже не слушает. Тратит пару секунд на то, чтоб забрать вещички из ванной и вихрем прошмыгивает в дверь. Без объяснений. Вообще, без единого слова!
— Ты… — Смотрю на Акеллу, захлёбываясь подозрениями. — Ты чего ей сказал, дятел контуженный?!
31. И там провал, и тут засада
Юра смотрит на меня так утомлённо, будто бы это я к нему домой не вовремя ввалился, а не наоборот. И молчанием как бы намекает, чтобы я отвалил с дурацкими вопросами. Не до меня.
Вот же морда нахальная, а!
— А что случилось? Что с лицом, дружище? — строит он из себя святую невинность. — Опять подружка твоя с цепи сорвалась? Так отпусти ты её, пусть бесится. У неё одна мамочка уже вроде бы есть. Что ты панику на ровном месте разводишь? Типа, ой, всё пропало! Да у вас давно всё пропало, ещё когда соплями, сидя на горшках, братались. Самое страшное, что мозги твои пропали, ищи теперь, свищи…
— Юра, стоп! Просто заткнись, — предупреждаю хрипло, знать не желая, в какие дебри его понесёт. — Она ранимая, всё принимает близко к сердцу. А ты токсичней ядерного гриба. Нечего спорами дуть в её сторону. Вот и всё. — Ой, все девочки такие наивные, ой ранимые! — выплёвывает он зло с ноткой ненависти. — Очнись! В моей реальности таких изворотливых хитрых бестий ещё поискать. Мы ещё танки пластмассовые в портфелях таскаем, когда эти малышки реальные зубы отращивают, как у белых акул в шесть рядов! И друг другу рвут глотки за корону мисс школа почище бойцовых собак. А потом в сторонке сидят, потупив ясны очи, решают — добить, не добить?
Спорить с ним без толку. У Акеллы свой триггер на весь женский род и своя война. Мне следовало прикинуться глухим. Забить на звонок домофона, отдать себя Ксюше всего без остатка. Провести вместе ночь. Встретить утро. Возможно, остановиться на поцелуях. А может, совершить немыслимое безумство, и пойти дальше. У меня была отличная возможность выйти из френдзоны.
Да хоть признаться в любви, в конце концов!
А там будь что будет. Кто знает, когда теперь выпадет такой идеальный момент?
Но даже выстави я Акеллу вон, остаётся Амиль. Все будто сговорились помешать нам.
У меня словно на лбу написано: «Особо опасен!».
— Так всё. Пошли, проветришь голову, — продолжает бомбить Юру. — Тебе прям надо.
Надо, кто ж спорит. Надо.
Выходим на лестничную клетку, запираю дверь. Но, дойдя до ступенек, разворачиваюсь и поднимаюсь наверх.
— Прости, Юр. Сегодня я пас.
— Ты болван, Костя! — кричит снизу Акелла.
И что? Подумаешь! Что мне с этого, кроме его насмешек? Ничего. Не слишком-то сильно я его мнением дорожу. Такие как Юра с девчонками не заморачиваются, не одна, так другая на место прежней придёт. Мне же не всё равно, с кем быть, в конце-то концов. Ничего зазорного в этом не вижу. А то, что Ксюша брыкается, так это решаемо. Дружили ведь как-то, что я влюбить её в себя не смогу?
Не прокатило с ночёвкой. Что ж…
Как неопытную девушку Мартышеву понять можно. Позволила, испугалась, свинтила. Подленько, конечно, постоянно динамить, а потом ещё и сбегать без объяснений, но, безусловно, она в своём праве. Меня самого мотает из крайности в крайность. Как будто дел с девками никогда не имел! Имел, конечно, но так, чтоб влюбиться — такое со мной впервые. Нет, уходить, не поговорив, никак нельзя. Я всё-таки без пяти минут её парень!
Мне везёт, дверь открывает Ксюша, чему я доволен до безобразия. Не люблю разговаривать при посторонних. Не то.
— Ну и чего ты так быстро сбежала? Чего испугалась?
Бояться стоит только мне. Но ничего, вопрос с её батей я как-то решу.
Она не отвечает, просто разглядывает меня, чуть вскинув подбородок, как будто бы выбирает, что лучше — захлопнуть сразу дверь или сперва послать. А если второе, то как далеко.
Да какого чёрта происходит?!
— Так. Рассказывай, что стряслось, — несдержанно стучу кулаком по дверному косяку. — Говори, или я стрясу ответ с Юры.
— Да при чём тут Юра?! Он идиот! Какой с него спрос? — вздыхает она испуганно.
Ещё немного и заревёт!
Боже!
Я опять лажаю. Как ей удаётся так ювелирно будить во мне зверя? Или она неосознанно это делает? Ксюша сжимает пальцами стальную ручку, как будто боится, что я вынесу дверь, и прятаться станет негде. От меня.
Несколько раз вдыхаю поглубже, выдыхаю.
— А кто тогда? — произношу уже спокойнее, всматриваясь в бледное лицо.
Ксюша расстроенно пожимает плечами.
— Твоё бездействие.
Вот как… Опускаю голову, стыдясь смотреть ей в глаза.
— Ксень, я облажался, — произношу сбивчиво, почти неслышно. — Всё должно было произойти иначе. Это я должен был тебя поцеловать. Но растерялся…
Я, кажется, начинаю понимать, где собака зарыта. Так и знал, что перегнул на выпускном! Нельзя было морозиться у всех на глазах.
Ну не силён я в извинениях! Кучу времени прошло, а я всё никак не сподоблюсь! Всё-таки девочка набралась смелости, сделала первый шаг, потянулась губами. А что получила в ответ? Ты слишком впечатлительная. С возрастом пройдёт! И ведь она потом не избегала меня, не дулась, вообще ни словом не дала знать, что обиделась. Только недавно себя выдала, когда припомнила тот казус! вот что значит мешать дружбу и чувства. И там провал, и тут засада.
Мне надо было головой думать — той, что на плечах. Надо было!
— Кость, иди домой.
— Не прогоняй меня. — Я привлекаю её ближе и прижимаю что есть сил к своей груди.
Ксюша стоит как деревянная, никак не реагируя.
— Костя, уйди сейчас. Пожалуйста!
Стальные нотки в голосе не просят — требуют!
— Ну всё, малыш, перестань, — прошу ласково. Она вся сейчас такая хрупкая, несчастная и очень уязвимая. — Впусти меня. Давай сядем спокойно, поговорим обо всём.
— Нет, Костя, об ЭТОМ я говорить с тобой не буду.
Ксюша отчего-то смущается и отводит глаза. Она даже спустя столько времени так сильно переживает? Вот это накрыло девочку! Я себя прямо гадом последним чувствую.
Что же мне с ней делать?
— Хорошо, я тебя услышал, — произношу примирительно, и Ксения облегчённо вздыхает. — Увидимся завтра.
В последний раз провожу ладонью по напряжённой спине, целую прохладный висок.
— Всё, уходи. Мне по ногам дует! — Она тут же отталкивает меня под надуманным предлогом.
— Звони, если передумаешь! Буду ждать! — кричу уже в закрытую дверь.
Я раздосадован немного такой категоричностью. Через эту броню нужно как-то пробиться. Но и давить нельзя. С её желанием тоже придётся мириться. Не шибко хочется усугублять…
Кто б знал, как мне охота развернуться назад и прямо сейчас сделать по-своему! Она меня в наказание прогоняет? Или что? Что-то не вяжется с логикой в её поведении. Не могу уловить, что конкретно. С чего вдруг Ксюше со мной хуже станет? Она моё поведение объяснит себе лучше меня? Вздор! Или это мои ласки виной? Переволновалась, замкнулась. А если утром вообще видеть меня не захочет?
Нет. Я, конечно, виноват! Завёлся с пол-оборота, наехал. А она что? Она просто взаимности от меня не дождалась. Теперь уже мне ждать придётся — всё честно.
Внутри всё кипит, ищет выход… Но потерпеть придётся. В квартире мне тесно, и я, накинув куртку, вливаюсь в шумный ритм ночных улиц. В голове крутятся сотни извинений… И столько же признаний в любви. Где эти все крутые фразы во время нашего разговора были? Эх…
Чтобы хоть немного отвлечься от бездействия, я пишу сообщение Ксюше и, не перечитывая, нажимаю «отправить». Говорят, черновики — самое искреннее. Коряво, нескладно, но звучит куда громче прилизанных слов.
«Мне тебя хочется всю… Руки, ступни, улыбку, голос! Целовать колени, пропускать через пальцы волосы. Хочешь гнать — прогоняй, всё равно я тебя получу!».
Откидываюсь на водительском кресле и наблюдаю за парадной дверью чужого подъезда… Мы с Ксюшей уже проучили Адама за подлость. Но он тронул моё. За это разговор положен отдельный. Я не знаю, выйдет он куда-нибудь сегодня или нет. Не представляю даже, что собираюсь делать. По сути, мне без разницы. Главное чем-то забить пустоту.
Статус сообщения меняется на «прочитано».
Секунды срываются тяжело и медленно, складываются в минуты. Ответа всё нет.
Она не в сети.
К моменту, когда сухо хлопает дверь подъезда, моя взвинченность достигает пика. Кудрявая копна мелькает под фонарём. Мне всё-таки повезло. А Адаму — не очень.
Потом он что-то скулит, согнувшись пополам за детской площадкой. Ноет кулак, привычный к подобным нагрузкам. А внутри меня тихо и пусто. Ни ликования, ни облегчения, ни ярости — ничего.