Яна Лари – Приструнить босса (страница 26)
Смотрела и вспоминала своё состояние, когда Хаматов доводил меня до нервной трясучки, когда бесил навязчивостью и непонятными, но регулярными придирками. И не находила больше в себе этого чувства. Зато нашла много других, новых, в частности, мурашки от его присутствия рядом.
— Если полка не отвалилась после
— Тогда где благодарность?
— Спасибо.
— Не катит, — Вова вдруг переходит на шёпот и пододвигается ближе ко мне.
— Хаматов, не сходи с ума. Тут работы — раз плюнуть. Не собираюсь я за неё платить тем, чем ты думаешь. Эй! — Пытаюсь шлёпнуть его по руке, но он перехватывает мою ладонь и мимолётно, чувствительно кусает запястье.
— Я, значит, по доброте душевной помогаю, а ты мои старания свела к оплате? Я изначально не полки пришёл приколачивать. Надо было сразу тебя отшлёпать и завалить, а не строить из себя джентльмена.
— Ты думал остаться здесь до утра? — разыгрываю удивление.
Ну вот к чему эта вредность? Решила ведь для себя, что хочу попробовать с ним отношения, но как упрямая ослица цепляюсь за привычную модель общения. Дикая какая-то ситуация. Что говорить в таких случаях? Какие слова? Да я сама по-нормальному с ним не умею! Умом понимаю, что надо просто заткнуться, но… как себя перебороть?
— Я же предупредил, что взрослый мальчик.
— Всё правильно. Это же значит — руки не из жопы?
Его глаза метают молнии, а указательный палец проскальзывает в петлю между пуговицами и натягивает ткань, заставляя меня податься вперёд.
— Заткнись и поцелуй уже меня, Ларионова.
Опять он мне приказывает!
— Тиран!
— Но ведь любимый?! — грубоватый, хриплый рык опаляет жаром.
Костяшка его пальца упирается между чашечками бюстгальтера, сбивая ритм сердца.
— Любимый, — сдаюсь, запрокидывая лицо, уже не пытаясь ни юлить, ни отпираться, ни тем более, бороться с собой.
Отпускаю тормоза, и эмоции захлёстывают. Его требовательный язык проскальзывает в рот, заставляя дрожать и бесстыдно выгибаться навстречу. Мы беспорядочно сталкиваемся губами и зубами: не думая, на инстинктах, как голодные звери в желании наверстать всё, что было упущено.
В эмоциональном угаре невозможно понять, кто кого раздевает, да и без разницы. Хочу немедленно каждым миллиметром тела ощутить жар тугих мышц, трение кожи о кожу, чтобы быть ближе — до упора, до полного безумия… ещё ближе… стать одним целым!
Вова отвлекается, чтобы оставить пылкий поцелуй за ухом, пока руки заняты борьбой с ремнём.
— Никогда, — выдыхает он между поцелуями в шею, — никогда ещё, Юля, я ничего не хотел так, как тебя.
От его слов внутри всё сладко сжимается, изнывает от жажды ласки там, где он меня касается.
Дыхание сбивается. Я продолжаю лихорадочно блуждать губами по разгорячённой коже, одновременно спуская руку вниз, и накрываю напряжённых пах ладонью. Ритмично сжимаю и разжимаю пальцы, отчего он шумно выдыхает сквозь сжатые зубы.
Вова рывком спускает к локтям бретельки бюстгальтера. Кружевные чашечки сползают, обнажая грудь. Я зажмуриваюсь, не в силах вынести его сумасшедшего, порочного взгляда.
Ищу, к чему прислониться, потому что ноги подкашиваются, не справляясь с таранящей инерцией его тела. Я настолько взвинчена, настолько не в себе, что едва соображаю, где у меня что на тесной, узкой кухоньке.
Да мне и прийти в себя никто не даёт!
Он напирает, с громким влажным звуком всасывает затвердевший сосок до острой, сладострастной боли.
Горячий кончик языка играет, с нажимом вдавливает, обводит каждую морщинку на сжавшейся, чувствительной коже.
Ох, какой же он невероятный, этот змей искуситель!
Хватая ртом воздух, вплетаю пальцы в короткие, густые волосы. Босс хрипло стонет, настойчиво толкаясь мне в ладонь.
— Сладкая моя… такая вкусная… — безостановочно бормочет он, сминая руками мои ягодицы и поднимаясь чередой пьянящих поцелуев к шее, таких собственнических, таких жгучих, что кажется, будто они шипят на моей коже и дымятся.
Колени подкашиваются, пол, покачнувшись, ускользает из-под ног. Охваченная возбуждением, я упускаю момент, когда оказываюсь сидящей на подоконнике.
В нетерпении пытаюсь стянуть с него рубашку. Оставшиеся пуговицы ни в какую не хотят выскальзывать из петель. А мне нужно сейчас, немедленно. Выругавшись, Вова просто снимает вещь через голову, не глядя швыряет в сторону и попадает по кактусу на другом конце подоконника.
Горшок падает на пол и с грохотом разлетается на мелкие осколки красноватой глины.
Мы на миг замираем, обжигая друг друга частыми выдохами.
— Хозяйка меня живьём сожрёт, — шепчу, холодея при виде земли, рассыпанной на полу. — Наверно, ещё можно пересадить. Надо только новый горшок. Поискать…
Вова резко перехватывает мои кисти и прижимает к подоконнику ладонями.
— Потом, — от его бескомпромиссного, властного тона ещё не остывшая кровь вновь закипает.
Я тихо по привычке шиплю на него, не в силах вырваться, за что незамедлительно оказываюсь сдёрнутой к самому краю, в убойной близости к обнажённому мужскому телу.
Ох… Дался мне тот кактус? Тоже мне драгоценность, подумаешь!
Дура, господи, дура… Ой…
Вова, сжав губы в жёсткую линию, плавно толкается в меня. Коротко выдыхает, зацеловывая, кусая, нашёптывая бессвязные нежности, что вообще не вяжутся с происходящим, но накаляют ощущения добела.
Низ живота прошивает такой сладкой негой, что от кайфа глаза закатываются и пропадает дар речи.
Это что-то невероятное! Теперь я уже сама мёртвой хваткой то ли держусь за массивные плечи, то ли притянуть ещё ближе пытаюсь, чтоб между нами даже миллиметра лишнего не оставалось.
Меня подбрасывает от его ритмичных, жёстких движений, в горле пересыхает, кожа становится влажной, волосы начинают липнуть к вискам и шее.
Восприятие времени становится стёртым. Я не знаю, сколько всё длится и как долго я выдержу. Мне всё кажется, вот сейчас он в меня опять врежется, и я точно умру от удовольствия! А за толчком следует ещё один… И ещё…
Шёпот над ухом неразборчиво-хрипящий приближает оргазм с неумолимостью выпущенной пули.
Внутри всё дико и неконтролируемо пульсирует. Я готова кончить прямо сейчас, но хочу — вместе.
Порывисто обхватываю его лицо ладонями, вынуждая смотреть в мои дурные глаза.
Как же его это заводит, боже, как заводит.
Его рваный вдох, последний особенно сильный толчок и нас накрывает. Одновременно, как я того желала… и так мощно, как я представить себе не могла. Меня сжигает и разносит в клочья, развеивает. И приходить в себя ещё долго не хочется.
— Боже, как хорошо!.. — мой голос дрожит, тело всё ещё бьют плавно затихающие судороги.
— Ну вот, а ты ломалась.
— Дура, потому что, — усмехаюсь, впервые соглашаясь с ним, по крайней мере, вслух. — Но теперь-то я знаю… Больше так тупить не буду.
Вова прикусывает губу, стараясь сдержать улыбку, но видно… по глазам видно, что он до безобразия собой доволен.
— Как раз мечтал о жене, у которой по вечерам не болит голова. А если совсем начистоту… — неожиданно меняет он тон на серьёзный. — Детка, ты космос. Мне даже Валеру убивать перехотелось. А это пиздец, как показательно!
— Ты прав, убить его будет мало, — смеюсь, расслабленно откидываясь спиной на прохладное стекло, и скрещиваю ноги за спиной Вовы.
Он поднимает с подоконника и задумчиво разглядывает пустую обёртку от презерватива.
— Есть идеи, как мы с ним поступим?
Меня удивляет и жутко льстит то, что решение мы принимаем сообща. Чего только между нами не было, но чтоб такого…
— Переведи его на северную точку. Там мужской коллектив, и рядом секция сумо. Он же любит женское внимание? Пускай теперь попробует от него отбиться.
— А ты коварна… — с одобрением хмыкает Вова. Полуприкрыв глаза и улыбаясь, он опускает взгляд на мои губы, чем вызывает приятную дрожь вдоль позвоночника. — Так что, пустишь переночевать?
— У меня диван на ладан дышит.
— Ну-у… Мы же не собираемся спать?