Яна Ланская – Она Моя. Арабская невеста (страница 22)

— Не удержалась, — пожимаю плечами и загадочно улыбаюсь, — купила подарок.

— Кому? — он замирает.

— Вам!

— Мне? — его голос становится тише, а глаза полны детского непосредственного любопытства. — Правда? Что там? Покажите!

— В другой раз, — перекладываю пакет из правой в левую руку.

— В смысле — в другой раз? — он смотрит на меня так, будто я сказала что-то немыслимое. — Тамара, кто так делает?

— Я так делаю, — улыбаюсь я и прибавляю шаг. Местные ходят в пять раз медленнее москвичей, и меня уже порядком утомил местный темп.

Халид моментально меня нагоняет и смотрит. Сначала непонимающе. Потом с восхищением. Потом с той самой смесью отчаяния и обожания, которая делает его совсем моим.

— Вы меня с ума сведёте, женщина, — выдыхает он.

— Да вы давно не в себе, — смеюсь. — Сколько у нас времени на Джидду?

— Три часа, — он смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то новое. — Иначе не успеем на особенный час в Аль Ула.

— А далеко нам лететь?

— Чуть больше часа, и там придётся покататься. Но оно того стоит.

— В противоположную от Шебары сторону? — уточняю я, пытаясь представить, куда нам предстоит полететь.

— Нет, совсем нет. Как раз от аэропорта Красного моря вглубь страны. Там совсем недалеко.

— А зачем же мы летели сюда?

— На то воля Аллаха, детка, — озорно улыбается Халид, совсем как мальчишка, и я понимаю, что сейчас он как никогда прав.

Мы идём по городу, и с каждым шагом я влюбляюсь в Джидду всё больше. Узкие улочки, ветер с моря, запах специй, а главное энергетика.

Джидда живёт своей жизнью уже тысячи лет и явно не собирается отходить от своего курса. Однако она не лишена новшеств и принимает всё для себя подходящее. Я понимаю, почему Халид её любит. Без вопросов.

Здесь кричат торговцы, смеются дети, женщины, словно тени, тихо шепчутся и плывут по городу в своих развевающихся одеяниях. Мужчины встречаются, обнимаются, а потом трутся носами друг с другом. Я останавливаюсь как вкопанная, когда вижу это впервые так близко. Я наблюдала это странное действие где-то краем глаза, но больше я не могу в себе это держать, меня прорывает.

— Они что, трутся носами? — я хватаю Халида за рукав. — Вы тоже так делаете?

Он смотрит на меня и двум старикам вслед, которые только что исполнили этот номер, и улыбается.

— С друзьями, да. Конечно.

— И с Фарой? — Выпучиваю на него глаза и кричу на всю улицу, привлекая к себе внимание. Сразу же становлюсь тише. — И с Тотошкой?

Халид заливается смехом. Заливисто, по-мальчишески, запрокинув голову.

— Ойййййй! Представил их лица! — вытирает слёзы. — С ними нет, Тамара! Скажете же! Как вам это в голову вообще пришло?

— Сами сказали, что с друзьями, — смеюсь. — Других я не знаю.

Мы смеёмся и никак не можем успокоиться, а город тем временем очаровывает меня всё больше.

Настоящее эстетическое удовольствие мне дарят высокие двойные двери в домах. Они резные, с замысловатыми узорами, каждая как произведение искусства. Я постоянно зависаю, рассматривая детали. Потрясающе!

А какие стилизованные, а возможно и старинные здесь фонари, которые свисают с домов! Сказка! Любуюсь кружевными балконами на домах, и отмечаю, как мне нравится сочетание песочного камня и тёмного дерева. Город обшарпан, местами разрушен, но он живой. Настоящий. Самобытный. Он дышит, и я вдыхаю его полной грудью.

Волей-неволей начинаю представлять себе наш с Халидом дом. Я бы непременно хотела его в арабском стиле. С мавританскими арками, с резными ставнями, с внутренним двориком, где журчит фонтан. С подобными высокими дверями и балконами. Чтобы он был прошлым и будущим. Современный и одновременно традиционный. Так ярко представляю, что уже даже мебель начинаю подбирать.

Халид приводит меня на базар Алави. И у меня разбегаются глаза.

— Специи! — выдыхаю я. — Сначала специи!

Он тащит меня к прилавку, где горы шафрана, кардамона, сумаха и каких-то незнакомых порошков, пахнущих так, что голова кружится. Я нюхаю всё, беру самое интересное и бросаюсь к следующему прилавку, пока продавец складывает покупки. Халид протягивает ему деньги, но перед этим начинает торговаться.

Я смотрю на него с ужасом. Не-на-ви-жу!

Он богатый человек! У него джет и бриллиантовые часы Jacob&CO, Абдулла, который покупает купальник и доставляет его частным бортом. А он торгуется. За каждую монету.

Для меня это настоящее расстройство!

В итоге он счастливо сообщает:

— Скинул цену втрое!

— Халид! — возмущаюсь я, отводя его в сторону. — Ну вы издеваетесь? Вам не стыдно? Вы бы не обеднели, а человеку семью кормить! Надо было дать ему в десять раз больше!

— Я и дал, — счастливо улыбается он. — В сто.

— А зачем торговались? — Недоумеваю.

— Это этикет, Тамара! — он смотрит на меня так, будто я спросила, зачем дышать. — Это целый процесс! В этом весь кайф! Вы научитесь!

Я качаю головой, но улыбаюсь. Алхамдулиллах, не жмот!

Мы идём дальше. Ткани. Шёлк, парча, хлопок, муслин, крепдешин, газ. Мне кажется, я попала в сказку. Отрезы развеваются на ветру и создают абсолютно волшебную атмосферу. У меня в голове играет саундтрек из «Алладина» и я набираю себе бесчисленное количество абай. Потом мне встречаются лампы, и я решаю взять их на подарки. Затем погружаюсь в мир арабских благовоний, пока голова не начинает гудеть. Мы уже покидаем базар, как вдруг я замираю.

Маски. Для лица. Бурки, как их называет Халид. С монетками. С камнями. Тяжёлые, звенящие, золотые, серебряные, и я представляю, как буду в них для него танцевать.

— Это магия! — выдыхаю я. — Я бы их носила просто так! Даже в Москве! Вот это стиль!

Халид улыбается.

— Это для праздников. Устаревшая традиция. А с монетками только танцовщицы используют.

— Мне надо всё! — говорю я, и он кивает продавцу.

Пока продавец уносится в дальний конец лавки, Халид прижимается ко мне вплотную, впечатывая в прилавок. Я чувствую его эрекцию, но он даже не скрывает. Наоборот, демонстрирует.

— Чёрт вазьми, женщина, — горячо шепчет мне на ухо. — Я представил вас в такой.

Я резко разворачиваюсь.

— Халид! Вы что, трётесь об меня? Что за непозволительное поведение? — Строго отчитываю его.

— Утром вы не были против, Тамара, — он отходит на шаг. Улыбается.

— Это было во времена моей джахилии, — смотрю на него с вызовом.

— В смысле — джахилии? — он не понимает.

— До того, как я приняла ислам, — поясняю я. — Теперь ваше поведение неуместно.

Он замирает. Смотрит на меня так, будто я всадила ему нож.

— Что вы сделали? — Спрашивает осипшим голосом.

— Ислам приняла.

— Тамара, зачем вы так шутите? — Отводит взгляд в сторону, задет.

— Я не шучу. — Я смотрю ему прямо в глаза. — Во время джумы зашла в мечеть и среди сестёр прочла шахаду.

Он смотрит на меня. Открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

— А... а... а почему... э...м… А почему не сказали? — Наконец выдаёт что-то членораздельное.