Яна Ланская – Он Мой. Арабское наваждение (страница 13)

Довольная перебираюсь за стол, когда мама подаёт мне завтрак. Наливаю себе кофе и с удовольствием накидываюсь на сыр из козьего молока с земляникой. Сыр тает на языке, ягода пахнет детством, а солнце нежно ласкает кожу.

Мама смотрит на меня и молчит. Это её коронный приём. Она не задаёт вопросы в лоб. Она просто ждёт, пока я сама начну говорить.

— Ничем не планирую заниматься, — говорю я, не дожидаясь. — Я хочу отдыхать. Я устала.

— Устала, — эхом повторяет мама. — От чего?

— От всего. От коллектива. От решений. От стен. От того, что всё время надо что-то делать, бежать, доказывать. Я впервые в жизни свободна. Школа, бакалавриат, магистратура, работа — всё без перерыва. Можно мне хоть одно лето порелаксировать?

— Можно, — соглашается мама. — Просто как-то всё резко изменилось. Илья, работа… Не скучно?

— Нет. Почему мне должно быть скучно?

— Но заниматься чем-то нужно.

— Зачем? Мне жить не на что? Я не знаю, чем хочу заниматься. Вот как раз отдохну и пойму. Тебе же не скучно.

— Я всю жизнь работала, — улыбается мама, — пока тебя не родила.

— Всю жизнь — это сколько? Лет десять? Уже двадцать пять лет наслаждаешься жизнью. Когда я была маленькая, я думала, что хочу быть как папа. Выросла, поумнела, теперь хочу, как мама.

Мама начинает звонко смеяться. Я вместе с ней.

— Том, — осторожно говорит мама, — может, пора к папе пойти работать?

— Нет, — вздыхаю. Вечный вопрос. — С Наной и Ирмой я работать не буду.

Мама опускает глаза. Я знаю этот взгляд. В нём старая боль, которую она никогда не выскажет вслух.

— Вы как чужие, — тихо говорит она. — Три сестры, а общения — ноль. Это неправильно.

— Я не собираюсь прорывать блокаду, мам. Им тридцать и тридцать пять. Они взрослые женщины. Если они до сих пор ведут себя как малолетки, обиженные на папу за развод, это не моя проблема. — Чувствую, как голос начинает дрожать. — Я что, виновата, что папа тебя полюбил и я появилась? Они могут злиться на него. Могут злиться на тебя. Но я тут причём?

Мама молчит и теребит салфетку.

— Да он даже не разводился. Никогда на Лиле женат не был. Ты права. Мы виноваты. Мы не смогли выстроить эту коммуникацию. — Мама смотрит куда-то в сторону, в сад, но я знаю, что смотрит сквозь него. — Я помню, как первый раз увидела Нану. Ей было десять. Такая воспитанная, красивая. Идеальная девочка. Я посмотрела и подумала: хочу такую же дочку. — Мама переводит взгляд на меня. — Вы так похожи. И не общаетесь.

— Я люблю Нану, — говорю я тихо. — И даже Ирму люблю, хотя она невыносима. Но мозолить им глаза я не буду. Не хотят общаться — не надо.

— Тебя это не ранит, Том?

— Нет. Они больше теряют. У меня есть брат, который меня любит, и я его люблю. Я не обделена. И Даня с Дашей.

— А Этери, Теона и Циала?

— Ну, у меня очень красивые племянницы, но сама понимаешь. Пусть у папы об этом голова болит. Я открыта, но навязываться и биться об стену не намерена.

Мама хочет что-то добавить, но в этот момент у неё звонит телефон. Она смотрит на экран, и лицо её мгновенно меняется. Глаза теплеют, губы расплываются в улыбке.

— Да, дорогой, — говорит она мягко и уходит в дом.

Я смотрю ей вслед. Половина второго. Папа звонит всегда ровно в половину второго. Чёткий, как швейцарские часы. Почти тридцать лет знакомы, двадцать лет, как не вместе, а они до сих пор разговаривают как влюблённые подростки. Это прекрасно и невыносимо одновременно.

Я не понимаю, как можно столько лет любить человека и при этом быть с ним в вечном статусе «всё сложно». Может, это и есть настоящая любовь? Не та, что в сериалах, с хэппи-эндом и свадьбой, а та, что не отпускает, даже когда всё уже кончилось?

Я откусываю сыр и жую. Думать об этом не хочется.

Возвращается брат с детьми. Даня с победным видом меняет в роутере симку и бросается к ноутбуку.

— Всё, теперь интернет есть. А Дашины устройства я заблокировал! Будешь читать! — Командирским тоном заявляет племянник своей младшей сестре.

— Сам читай! — Надувается Даша.

Я выдыхаю. Тишина кончилась.

Мой телефон тоже оживает, и уведомления начинают сыпаться одно за другим. Я бросаю короткий взгляд и вижу наиболее интересное.

Mr. Asad.

Отошёл. Отошёл-таки от банки с вареньем. Осмелел. Нашёл в себе силы написать после того, как я превратила его в клубничный джем. Молодец, моджахед. Ценю. Улыбаюсь. Не могу сдержаться. Губы сами разъезжаются в стороны, как у дуры.

— Кто пишет? — Мамин голос раздаётся прямо над ухом. Она уже вернулась и смотрит на меня с непередаваемым выражением. Всё-то она видит.

— Никто.

— А чего так улыбаешься?

— Я не улыбаюсь.

— Тома, я всё вижу!

— Мам, это просто мем.

— Что такое «мем»? — Она поджимает губы. — Я таких слов не знаю. Совсем уже русский испохабили. Какой пример ты детям подаёшь?

— Потешная картинка, — шиплю я.

— Так бы сразу и сказала. Покажи.

— Да нечего показывать! — Взрываюсь. — Всё, я в сад, посмотрю, что там выросло!

Вылетаю на улицу, сжимая телефон в руке. Сердце колотится, как будто я только что убежала от погони.

Mr. Asad: «Тамара, здравствуйте! У меня к Вам срочная просьба!» — Читаю в предпросмотре.

Я замираю. Срочная. Просьба.

В груди разливается что-то тёплое и щекотное. Ну давай, Алладинчик. Удиви меня.

Я: «И какая же?»

Три точки. Пульсируют, дразнят.

Mr. Asad: «Пожелайте мне удачи. Каждая «встреча» с Вами мне её приносит».

Губы непроизвольно расплываются в улыбке. Я прикусываю губу, но бесполезно. Реабилитировался. Надо же. Учится. Прогресс.

Я: «И в чём же Вам нужна удача?»

Mr. Asad: «Я сейчас в казино. В Вегасе. Иду играть в покер».

Я перечитываю. Потом ещё раз.

Вегас. Казино. Покер.

Стоп. Что?

Я думала, он шахматист. А тут Вегас. Ладно. Допустим. Азартный бедуин-хиппи.

Я: «На деньги?» — Уточняю.

Mr. Asad: «Разумеется».

И меня как отрубает.

Разумеется.

Блокирую экран, сажусь на скамейку, и воспоминания вспыхивают одно за другим.