Яна Ланская – Моё бессонное лето (страница 11)
Женя закуривает и уходит на свой участок, закрывая у меня перед носом калитку.
Я спускаюсь на корточки по забору и не могу понять. Я что, не достаточно хороша для него?
10. Наслаждаясь не любя
Я с надеждой смотрю на калитку Жени. Кажется, он сейчас выйдет и скажет, что пошутил. Я отчаянно жду, когда он выйдет, но тщетно.
Меня снова трясёт так, что мне даже страшно становится. Я сижу на холодной сырой земле и не могу встать. Тело меня не слушается. Обнимаю себя, стараясь унять дрожь, но ничего не выходит. Наверное, со стороны я напоминаю наркоманку. Трясусь, качаюсь из стороны в сторону и бормочу себе под нос бессвязный бред.
Я не знаю, сколько сейчас времени. Четыре утра, шесть, а может быть, восемь. Только страх уснуть под забором и опозориться перед соседями даёт мне силы встать и зайти на свой участок.
Жутко хочется выпить горячего чаю и встать под душ. Мне жизненно необходимо соскребсти его запах с себя, снять свои мокрые трусы и поспать.
Такая брезгливость к себе проснулась. Пьяная распущенная девка. Сама вешалась на парня. Да так откровенно, что он от меня сбежал. Это же надо было так опуститься.
Как мне себя перед ним реабилитировать? Наверное, никак, думает, что я разбитная девица. Дура. Подумала, что раз он такой весёлый, свободный и с татуировками, то он не заморачивается. Как бы не так. Как раз он разборчивый, а я показала себя с худшей стороны.
— Танечка, — выбегает мама из дома, — детонька! Я так переживала! Ты в порядке? Тебя не изнасиловали? Ты так плохо выглядишь!
Из меня вырывается смешок.
— Нет, мама, меня не изнасиловали. Всё в порядке. Прости, что убежала.
— Об этом позже поговорим. Главное, что целая и невредимая!
— Я в душ. Можно мне чай?
— Да. Мы скоро садимся завтракать. Приведи себя в порядок, пока папа не увидел, и подходи.
Киваю маме и плетусь в душ. Значит, она волновалась. Так переживала, что даже не злится. Надо же.
Интересно, а если бы я пришла в час, а не в восемь, она бы такая же добрая была? Что-то подсказывает, что она просто уже все стадии прошла.
Сколько же я под забором просидела? Быстро скидываю с себя одежду, пропитанную запахом Жени, и ступаю под горячие капли.
Остервенело тру свою кожу мочалкой и выливаю на себя практически весь флакон геля.
Вода будто смывает с меня опьянение. И алкогольное и любовное. Дура. Полная дура.
Поеду завтра на занятия в художку и останусь в городе. Скажу предкам, что мне надо перед вступительными каждый день ходить на допы. С глаз долой — из сердца вон.
Как бы я себя непристойно не повела, но не оставлять же меня одну. Всё.
— Татуль, — обращается папа, — мы посовещались с мамой и решили тебя не наказывать. Но надеюсь, ты понимаешь, что никаких вечеринок до экзаменов. Сначала голову заканчиваешь, потом все остальные дела.
Равнодушно киваю и цежу свой крепкий сладкий чай. Больше ничего не лезет.
Я и не собиралась больше гулять. Всё! Хватит. Нагулялась. Аж парня отпугнула.
Выспавшись, сажусь за голову Давида. Выставляю себе правильный свет и настраиваюсь на кропотливую работу. Мама сказала рисовать на время. Выставляю таймер и приступаю к построению.
Голова отдыхает, когда руки заняты, я полностью погружаюсь в процесс и расслабляюсь впервые за эти безумные сутки.
Я переживала, что моя дрожь не пройдет и это будет мне мешать, но нет. Всё нормализовалось.
Спустя пять часов приступаю к штриховке.
— Хэй, бемби, — слышу сзади себя голос и вздрагиваю.
Я уже с ума схожу?
Оборачиваюсь и понимаю, что нет.
Занавески моей комнаты колышутся, и между ними стоит, опершись на подоконник, улыбающийся Женя. Да ещё и с букетом полевых ромашек.
— Что ты здесь делаешь? — Стараюсь спросить и строго и равнодушно, не отрываясь от рисунка.
— Пришёл к своей музе. Соскучился. Весь день тебя не видеть пытка для мастера. Это тебе, — кладёт букет на подоконник и хитро улыбается мне.
— Мм. Я занята.
Слышу, как подступает ко мне.
— Дэмн! Как ты рисуешь! Ты такая талантливая! А какая красивая в этот момент. Я пятнадцать минут за тобой подглядывал. Глаз не отвести.
Женя с интересом заглядывает мне за плечо и смотрит на рисунок.
Меня будто на батуте подбрасывает вверх. Или даже на катапульте, как в Диво-острове.
Он пришёл. Он хвалит меня, снова называет музой и говорит, что любовался. Боже! Он не считает меня падшей. Значит, у меня есть шанс. Я ему сильно нравлюсь и просто из-за нетрезвых навязываний он от меня не откажется. Снова чувствую своих бабочек и тепло в душе. Радость будто снова возвращается в каждую клетку.
— Правда? Тебе нравится?
— Нравится, малыш. Я же говорил, что ты молодец. Единственное, тебе не кажется, что в этом нет искусства? Просто механика.
Больно шлёпаюсь о пружины, на которых только что подлетела. Он прав. Это не искусство. Я не дотягиваю до настоящего художника, я же ничего не создаю сама.
— А хочешь я тебя так напишу, как Давида? У тебя красивое фактурное лицо, скулы очерченные.
— Красивое лицо? — Усмехается.
— Очень. Как художница говорю.
— Хочешь сесть на него? — Нахально смотрит на меня и сужает свои серо-зелёные глаза.
Во рту так пересыхает, что даже горло дереть начинает. Зато трусы опять хоть выжимай. И как себя вести? После прошлой ночи мне стыдно показать ему своё желание. А если откажусь, подумает, что я фригидная задротина.
— Жень
— Малыш, я знаю, я проебался ночью. Предлагаю загладить свою вину, — подходит к моей двери и запирает её. Стягивает с себя футболку и демонстрирует мне своё спортивное татуированное тело. Глаза разбегаются. Моему художественному взору интересны и идеальные пропорции с рельефными косыми мышцами и разноцветные рисунки. Его забивает явно очень крутой мастер. Мне бы тоже хотелось попробовать.
— Нет. Я сама виновата, не надо было столько пить.
— Бемби, — подходит ко мне вплотную, обхватывает меня за подбородок и поднимает моё лицо к себе, устанавливая зрительный контакт, — я вчера испугался своих чувств. Между нами такой пожар, я не захотел всё испортить. У нас должно быть всё правильно, понимаешь?
Какой же он невероятный.
— Понимаю.
— Позволишь сделать тебе приятно?
— Да
Мы перемещаемся на мою кровать, Женя укладывает меня и начинает целовать ноги от щиколоток и выше.
Я закрываю себе рот ладонью, чтобы нас не услышали родители, и стараюсь не сильно ёрзать на ретро-кровати. Каждое наше движение создаёт скрипучий звук.
Его руки обжигают, поцелуи клеймят, и я совсем перестаю дышать, когда его губы мажут меня по внутренней стороне бедра.
— У тебя очень сексуальные ножки, малыш, — чувственно шепчет в кожу, — но не надо носить такие короткие платья. На пляже было лучше.
— Я же дома, — оправдываюсь перед ним, но он не отвечает.
Боюсь, что он уйдёт, но он продолжает к моему облегчению.
Я натянута, как струна, и еле справляюсь с эмоциональным накалом.