Яна Каляева – Завершившие войну (страница 59)

Настало время обеда. Белоусов подошел к кухонной избе и встал в общую очередь. Похлебку раздавали прямо с крыльца. Хорошо бы была уха из тараньки! Ее любовно прозвали «суп карие глазки», поскольку рыбьи глаза плавали в ней в огромном количестве. Это куда съедобнее, чем волчья похлебка. До этой зимы Белоусов полагал, что мясо волков непригодно в пищу, но жизнь заставила изменить мнение. Если пару часов отваривать волчатину в воде, подкисленной клюквой, которую иногда удавалось отыскать под снегом… это несколько лучше, чем голод.

Белоусов задумался, как сообщить Саше об их положении, чтобы не слишком опечалить ее.

Иногда я с тоской вспоминаю начало Гражданской войны, когда боеприпасов не хватало у обеих сторон. Это на время возродило забытое уже было величие таких боевых искусств, как сабельный бой или кавалерийские атаки. Теперь, однако, мы сражаемся против правительства с его заводами и железными дорогами. Говорят, что Бог на стороне больших батальонов. Я верю, что Бог на стороне тех, кто стоит за правду, и надеюсь, что за правду стоим мы.

Жаль, что ты не веруешь, Саша.

Сегодня был «суп карие глазки». Это хорошо, таранька соленая, а соли отчаянно не хватало в рационе.

— Здоров, Михалыч, — Антонов подошел с дымящейся миской в руках.

— Добрый день, товарищ главком! Как семья?

— Слава Богу. Наташка уже вовсю по кухне дежурит. Говорю ей, куда, полежала б еще, так нет. Зазорно, говорит, от баб: станут болтать, жена главкома-де барыней ходит. Сашка на поверку крепче, чем казалось поначалу. Уже почти вдвое в весе прибавила! Сегодня улыбнулась мне, представляешь, Михалыч, вот так просто взяла и улыбнулась!

— Рад за вас.

Кирилл Михайлович произнес это чуть натянуто. Он, разумеется, и вправду был рад за семью товарища. И все же разговоры эти лишний раз напоминали, что его жена далеко и неизвестно, что с ней, а детей у них нет и, по всей видимости, уже не будет.

— Я чего искал-то тебя, — сменил тему Антонов. — Разведка вернулась. Счас после обеда командиров собираю в штабе. Решим, кто откуда беляка бить станет. Да не делай ты такое лицо, Михалыч! Помню, помню я твою науку. Сам тут останусь, в набег не пойду. Подумал, — Антонов почесал в затылке, — прав ты был… неча главкому геройствовать без нужды. Здесь моя работа, за порядком следить, людей направлять…

Полагаю, Саша, тебе пришлись бы по нраву перемены в нашем главкоме. Многие опасались, что, оставшись разом без Князева и без тебя, он не справится, и Народная армия выродится в сборище кое-как повязанных между собой банд. Теперь уже можно со всей ответственностью утверждать, что этого не произошло. Антонов в полной мере сохраняет контроль над своей армией — и над собой самим.

После совещания Белоусов зашел в церковь. Там была оборудована главная казарма. Сосновые нары стояли в три ряда вдоль стен, закрывая потемневшие от времени фрески.

Начштаба устроил дневальному выволочку за сваленные в кучу сырые валенки. Проверил тягу в печи. Угарный газ был менее впечатляющим врагом, чем правительственные войска с их бронетехникой, однако не менее смертоносным, а в текущих условиях — даже и более опасным.

После обратил взгляд к части иконостаса, не заставленной нарами. Подумал было рассказать Саше, как прошло совещание, но решил, что ей, должно быть, не это теперь интересно. Она все же женщина, а женщинам, даже самым сильным и храбрым из них, следует говорить о любви.

Белоусов всегда твердо знал, что его долг офицера — защищать Отечество, а его долг мужчины — любить жену беззаветно. Три года первого брака вспоминались теперь как пора совершенного счастья; когда эпидемия холеры унесла жизни любимой и дочери, он счел, что и его жизнь закончена, и полностью посвятил себя службе. Однако с тех пор минуло двенадцать лет. Белоусову доводилось встречать женщин, к которым он испытывал симпатию — обоюдную, судя по всему. Но всякий раз он задавался вопросом, способен ли составить счастье этой женщины; и, честно ответив себе, отступался. Он решил уже, что ему суждено хранить верность памяти первой возлюбленной до самой смерти.

А потом появилась Саша. Слишком слабая и неопытная для свалившихся на нее испытаний, она встречала их стойко и отчаянно цеплялась за все, что только могло сделать ее сильнее. И тогда он понял, что Бог определил ему еще одно испытание — новую любовь.

Что такое любовь, он твердо знал с детства. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует.

Вот только полно, нужно ли это теперь его жене? Не много ли он о себе возомнил? Его — счастливый, по слухам — соперник молод, облечен властью, богат, и с Сашей у него особая мистическая связь. Пусть они были врагами — разве это не делает их отношения только острее? Стоит ли надеяться, что Саша хотя бы вспоминает скучного сорокалетнего старика? С ним она и сошлась потому лишь, что ей все равно было, в чьих объятьях пытаться позабыть ту роковую страсть.

Белоусов заставил себя расслабить сжавшиеся в кулак пальцы. Такими мыслями он не помогает ни Саше, ни самому себе. Никто не имеет права судить ее, не пройдя через то, что выпало на ее долю. И он, ее муж перед Богом и людьми, не имеет права отступаться от нее.

Я не знаю, чем ты теперь руководствуешься в своих решениях. Если б однажды ты пришла ко мне и сказала, что полюбила другого и хочешь быть счастлива с ним — я не сказал бы тебе ни слова упрека.

В действительности он бы испытал нечто вроде облегчения; но об этом он даже мысленно говорить ей не стал.

Но ведь сейчас происходит другое, Саша! Рядом с этим мужчиной, что бы вас ни связывало, ты каждую минуту в смертельной опасности! Я молюсь, чтоб ты знала, что делаешь и ради чего.

Любовь не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Хотел бы я, чтобы ты знала: что бы ни произошло, я всегда буду на твоей стороне. Пусть весь мир отвернется от тебя — но только не я. Я верю: что бы ты ни делала, это и есть правильное. И надеюсь, что смогу еще чем-то тебе помочь.

Любовь никогда не перестает.

Глава 34

Апрель 1920 года.

— Сегодня опять в храм? — Пашка, как обычно, дежурил у выхода из малой гостиной.

— Ну да, — Саша улыбнулась ему и пожала руку. — Куда мне еще идти-то…

— Машину вызвать или пешком пойдем?

— Да давай пешком, дождя нету вроде.

Привычно отметившись на посту, они вышли во двор, на длинную ведущую к воротам аллею. Участок дорожки и кусок ограды, раскуроченные взрывом «Кадиллака», были уже аккуратно восстановлены. Если не присматриваться, и не поймешь, какая тут произошла катастрофа совсем недавно.

Улицы в этой части города покрывала ровная брусчатка. Ливневая канализация хоть и работала исправно, но с бурными весенними потоками не справлялась. Усыпанной белым снегом Москву Саша видела всего однажды — в день приезда. Дома тут топились углем, и вездесущая черная пыль пачкала снег едва ли не раньше, чем он успевал осесть. Теперь эти грязные залежи стремительно таяли, наполняя улицы темными потоками. Саша сперва старалась не замочить замшевые ботиночки, но скоро осознала тщетность этих попыток и пошла прямо по воде. Кое-где еще сохранилась с ночи тонкая наледь, она со звоном проламывалась, когда Саша на нее наступала. Солнечные блики играли на поверхности черных луж.

Пахло грязной городской весной. Мальчишка-разносчик пробежал вприпрыжку и забрызгал восседающую в пролетке барыню; та принялась было орать на него, размахивая зонтиком, но шалуна и след простыл. Саша расстегнула пальто — хотелось дышать полной грудью.

— Смотри, Пашка, вон уже грачи прилетели! А ты чего смурной такой? Случилось что?

Обычно разговорчивый Пашка был сегодня не по-весеннему хмур и старательно смотрел себе под ноги. Саша решила уже, что он не ответит ей. Что же, он, в общем-то, не обязан. Она ему не начальство, чтобы требовать отчета.

— Да вот, сослуживца бывшего повстречал, — буркнул Пашка, когда Саша уже успела позабыть свой вопрос. — Недавно еще за папиросами всем бегал… теперь без ноги. Отстрелили черти ваши, на Тамбовщине.

Саша не нашлась, что ответить.

— У нас же весь отряд туда отправили. А я в госпитале отлеживался после ранения того, — Пашка сплюнул в черную ледяную воду. — После госпожа Щербатова меня в личной охране оставила. А ребята мои все там полегли, пока я тут дверные косяки подпирал.

— Ты знаешь, Пашка, я пыталась это прекратить, пыталась.

— Да не в тебе дело, комиссар… Дай-ка руку, проведу по сугробу, а то по колено вымокнешь… Ваши там звереют. Наши — тут. И столько народу уже загублено, что никак не примириться теперь. Отступать некуда, надо идти до конца, покуда вовсе друг друга не перебьем. Конца-краю не видно войне этой проклятущей…

Саша знала, когда и как закончится проклятущая война, но рассказывать не стала. Может, после Пашка поймет… если, конечно, по службе не окажется внутри храма в тот день.

Пашка, конечно, был огэпэшник, враг. Допросы и расстрелы противников режима были для него рабочей рутиной — так же, как для Саши в свое время. И все же чувствовалась в нем глубокая тяга к справедливости. Будет жаль, если в тот день он окажется внутри храма… впрочем, мелочь на фоне того, чем уже пришлось и еще придется пожертвовать.