Яна Каляева – Завершившие войну (страница 55)

— В ходе расследования было выявлено, что в храме орудуют сектанты?

— Отнюдь, — господин нервно сплел пальцы. — Выявлено как раз ничего не было, с закупками все оказалось совершенно чисто, даже удивительно… Но вел это дело бывший полицейский следователь, он постригся в монахи из-за трагических жизненных обстоятельств, душераздирающая история… так вот, он поведал мне кое-что в частном порядке, в материалы дела это не пошло… он выяснил, что во всех службах храма просматривается четкая внутренняя структура, не имеющая ничего общего с церковной иерархией. С сектой хлыстов он связал ее по своим источникам. Да и выбор места оказался не случайным. Для строительства Храма Христа Спасителя был снесен древний хлыстовский монастырь, и его церковь имела особое значение в их доктрине…

— И что же потом случилось с тем следователем? — полюбопытствовал Вершинин.

— Странное дело… среди расследования он совершенно повредился в уме. Сделался вдруг пускающим слюни идиотом, как те, кого теперь называют умиротворенными. Неудивительно, после всех выпавших на его долю потрясений… и все же чересчур внезапно.

— Любопытно, — Вершинин побарабанил пальцами по нечистому столу. — Он называл вам фамилии?

— Фамилии… — смешался господин. — В Церкви не пользуются, знаете ли, фамилиями… Некоторые имена и должности, да. Насколько мне известно, эти люди до сих пор служат при храме. Но мы не договаривались на имена!

— За имена я заплачу вам столько, сколько уже заплатил.

Господин пожевал губы, потом решительно сказал:

— Вдвое против прежнего.

Вершинин торговаться не стал, достал бумажник и отсчитал купюры. Это расследование он вел на собственные средства, которых ему и так в последнее время недоставало. Но результат обещал окупиться сторицей — учитывая, о чем в действительности шла речь.

— Возможно ли в этом вертепе достать перо и бумагу? — господин поправил пенсне на носу. — Я составлю для вас список.

— Никаких списков! — важные сведения Вершинин привык не доверять бумаге. — Просто назовите имена. Я запомню.

Четверть часа спустя довольный господин направился к выходу. Вершинин встретился взглядом с человеком в сером, по-прежнему сидевшим в своем углу. Тот встал, подошел и уселся напротив.

— Фраер, с которым я тут гутарил, — Вершинин говорил тихо, зная, что собеседник не пропустит ни единого слова. — Поставь его на перо. Отстежка ваша при нем. Ежели все шито-крыто провернете, чтоб архангелы жмура не нашли и не прочухали чего — завтра у Кривого будет для вас столько же.

— Заколото, — спокойно ответил серый человек, улыбнулся, сверкнув золотыми зубами, и скользнул к выходу.

Вершинин довольно улыбнулся в усы. Информация имеет настоящую ценность, когда ею располагаешь ты и только ты.

Щеголь с нафабренными усами в костюме-тройке, кашемировом пальто и локковском цилиндре, вальяжно фланирующий по Невскому, не имел ничего общего с жиганом, который шастал давеча по Сенной. Невский проспект Вершинин любил и не упускал случая пройтись по нему. Здесь неизменно было нарядно и празднично. Механические куклы вертелись и раскланивались в витринах, гуляющая публика была одета по последней европейской моде. Вершинин с удовольствием останавливал взгляд на каждой встреченной молодой даме. Никаких валенок, салопов и платков, только элегантные летящие силуэты, изящные шляпки, узенькие ботильоны, тончайшей работы перчатки.

Моя глупая Александра, размышлял Вершинин, разглядывая изысканные витрины, все это стремится отобрать у богатых — чтобы нищими стали все. Бедняжка не понимает, как на самом деле работает капитализм. Да, сейчас он проходит через весьма паскудную стадию… даже по его, Вершинина, стандартам — паскудную. Покамест доступ ко всем этим благам имеют избранные — и, видит Бог, не по добродетелям избранные — а прочие тонут в дерьме. Но со временем капитализм станет эволюционировать. Все больше людей будет выбираться из дерьма— сперва самые ушлые, но после дорога откроется и умным, смелым, решительным… а там они найдут способ и положение масс сделать не таким беспросветным, хотя бы из страха перед революционными потрясениями — найдут.

А как хочешь ты, Александра — выйдет хуже. Голод и разруха никуда не исчезнут, а без центральной власти страна потеряет всякую надежду малой кровью выйти из кризиса. Когда за тобой придут, Александра, и ты поймешь, что это я, иудушка эдакий, тебя продал — ты решишь, что сделал я это из шкурных интересов. И будешь, разумеется, в кои-то веки права. Я ведь предотвращу неслыханное злодеяние — уничтожение всей элиты Нового порядка одним ударом. Моя забуксовавшая было карьера пойдет на взлет, о котором я даже и не мечтал. Без Реньо не обойтись, к сожалению — самому мне в ОГП идти не с руки. Но Реньо без меня не провернуть провокацию с поставкой взрывчатки, а там уж я позабочусь, чтоб моя заслуга не была забыта. Да, ломался я только для убедительности, и еще чтоб успеть собрать сведения; скоро ты с твоими сектантами получишь то, что будешь считать взрывчаткой — чтоб уж заведомо попасться с поличным. Потому что из одних намерений да разговоров громкого дела не выйдет; то ли дело уже «заминированный» храм! Тогда сектантов не спасет принадлежность к неприкосновенному институту Церкви, а тебя — симпатия твоего полковника. Вот только ты не поймешь, что делаю я это не из одних лишь шкурных интересов, но и ради всех тоже. Сколь бы плохо ни было теперь, как хочешь ты — станет много хуже.

Дойдя до пересечения с Екатерининским каналом, Вершинин оборвал размышления. Что рассусоливать, все ведь решено. Глянул на «Танк» — до встречи оставалось около четверти часа, по Невскому он любил гулять не спеша и вышел из дома заблаговременно.

Огляделся. На этом перекрестке он бывал часто, но всякий раз поражался диссонансу расположенных здесь зданий. Пряничная пестрота Спаса на Крови, мрачная громада Казанского собора с выстроенными в каре колоннами — и модерновая игривость бывшего дома компании «Зингер», в котором и было расположено представительство «Улисса».

Дом компании «Зингер» с первого взгляда поразил Вершинина своей несоразмерностью, но причину он узнал много позже, когда заинтересовался историей этого здания. Оно проектировалось как первый петербургский небоскреб — все отделения «Зингера» строились по образу и подобию штаб-квартиры компании на Бродвее, самого высокого здания в мире. Но в Петербурге действовало ограничение по высотности в одиннадцать саженей, по высоте Зимнего дворца, потому проект урезали до жалких шести этажей.

Вершинин вошел в застекленный атриум, прошествовал мимо сияющих электрическим светом магазинов к лестнице каррарского мрамора, потом свернул к лифту. Ливрейный лифтер расплылся в улыбке и распахнул дверцы красного дерева. Вершинин постарался удержать на лице скучающее выражение, скрывая, что это чудо техники неизменно приводило его в восторг.

В приемной Реньо сидела француженка. Язык не поворачивался назвать ее секретаршей. Поздоровалась она приветливо, с невероятно милым акцентом. Вершинин проводил ее взглядом, когда она ушла докладывать — длинные ноги в прозрачных чулках сверкали из-под умопомрачительно короткой, едва до середины голени, юбки — и чуть слышно вздохнул. Эх, завалиться бы с такой в «Англетер», в тот номер с огромной ванной… Рядом с ней его шикарная Лилечка смотрелась бы так же провинциально, как рублевая шлюха с Сенной по сравнению с самой Лилечкой. Ну и стоит соответственно, к гадалке не ходи…

Что же, глядишь, скоро он, сын разорившегося саратовского купца, сможет позволить себе и таких женщин.

— Заходи, заходи, Роман Саввич, — тучный Реньо привстал с массивного кресла. — Эжени, будь любезна, свари кофе. Роману Саввичу — с двумя кусками сахара и сливками.

Реньо любил демонстрировать сотрудникам радушие, чтобы сильнее был эффект, когда он сочтет нужным сменить интонацию.

Вершинин решил главную новость приберечь под конец, а пока начал отчитываться по текущим малозначительным делам. Реньо слушал с преувеличенным, по своему обыкновению, участием, кивал и выражал восхищение, несоразмерное заслугам. Даже на такого стреляного воробья, как Вершинин, Реньо при первой встрече произвел впечатление человека чрезвычайно благожелательного. Однако про таких говорят: мягко стелет, да жестко спать. Вершинин сам обучил Реньо этой поговорке.

— Таким образом, сметы, исходные и подправленные, будут у меня на следующей неделе, — заканчивал Вершинин доклад о шантаже средней руки чиновника из Министерства промышленности. — Тогда-то я ему предъявлю весь комплект разом. Убежден, проволочек с согласованием поправок к концессионному проекту после этого не возникнет.

— Обожди немного, Роман Саввич, — белозубо улыбнулся Реньо. — Как у вас говорят… Кто быстро бежит, тот рискует упасть?

— Прытко бегают, так часто падают, — привычно подсказал Вершинин, чуя подвох.

— Да, премного благодарен… на это дело я заместителя тебе назначу, и на другие тоже. Для тебя особая работа есть. Такая, какую не всякому доверишь. Ты ведь из Саратова, Роман Саввич?

— Да, — Вершинин подобрался.

— Дело такое. В Саратове скоро… на следующей неделе, вероятно… введут, как они это называют, карантинное положение. Слухи вовсю гуляют. Ну и в некоторых уездах уже голод. Поставщики, пользуясь ситуацией, задерживают хлеб по контрактам прошлого года. Не отказываются от обязательств прямо, но всячески тянут время. Надеются по голодному времени по весу золота зерно продать; а ведь Франция за него уже заплатила. На тебя одна надежда, Роман Саввич. Ты умеешь к таким безответственным людишкам подход находить. Тем более, связи и знакомства у тебя там должны остаться. Задание ясно?