Яна Каляева – Завершившие войну (страница 39)

Самсон все же добился своего — она разговорилась. Гипноз? Едва ли. Слишком долго в ней кипели под спудом сомнения, не находящие выхода. Да и… кому нужны ее душевные терзания?

— В какой-то момент ты понимаешь, что просто уже реагируешь на обстоятельства и ничем не управляешь, и все движется к катастрофе. И любые попытки сделать с этим что-нибудь оказываются предательством. Так ты перечеркиваешь тех, кто умер за ваше общее дело. Если ты пытаешься исправить ту ошибку, ты предаешь их. Получается, что жертвы были напрасны. А если не пытаешься исправить, то впереди будут только новые жертвы, и тоже напрасные.

— Ты не спрашиваешь у меня совета, — покачал головой Самсон. — И правильно. Я не дам тебе совета. Бог создал тебя свободной, чтоб ты совершила свои поступки. Я могу лишь сказать тебе, что девятый, последний круг ада отведен предателям. Там только ледяное озеро и вмерзшие в него люди. Знаешь, почему это страшнее, чем потоки раскаленной крови, вечный огонь и адские чудовища?

— Почему?

— Потому что предатель навечно остается в одиночестве.

Время, отведенное на разработку политики народной беды, истекало. Основные планы были составлены, проекты законов написаны, материалы подготовлены. Саше удалось убедить еще двоих известных в сопротивлении деятелей из числа пленных выступить в поддержку НОП. Щербатов и другие влиятельные люди после некоторых колебаний согласились поддержать новый курс.

Работали ночами, расходясь спать в свете блеклых мартовских зорь. И все равно столько всего осталось несделанным, едва наметанным, сшитым на живую нитку! Саша отчаянно боялась провала и тот же страх видела в глазах Михайлова и Веры. За эти недели они трое стали ощущать себя чем-то вроде семьи. В семьях нередко случается то, что невозможно простить, но приходится и дальше жить вместе, деваться-то некуда. И хотя Саша была следователем по политическим делам, а не по уголовным, она знала, что большая часть убийств — дело рук родственников.

Сегодня Саша ездила в студию, чтобы записать свое обращение на фонограф. Странно было произносить эти выстраданные слова в латунный рупор в пустом помещении. Подключенный к электросети прибор гудел, шестерни вращались, игла записывала на диск призывы к помощи голодающим и к установлению мира. Если план Михайлова удастся, эти слова услышат сотни тысяч людей. Если только все удастся.

На завтра был запланирован выход Саши в свет, и этого она боялась едва ли не больше, чем выступления перед парламентом. Вера предложила всем лечь спать пораньше, но Щербатов приехал поздно, а ему многое надо было показать. Щербатов то и дело хмурился, уперев подбородок в кулак, и заявлял, что многое еще не готово. Пару раз он предлагал перенести выступление перед парламентом. Саша холодела — люди умирали от голода каждый день, тянуть с провозглашением новой политики было нельзя; доработать проект можно уже и после опубликования основных положений. Михайлову и Вере удалось начальника ОГП в этом убедить.

К трем часам ночи остался только проект реформы трудового законодательства — Сашина разработка. Михайлов и Вера ушли все же спать, а Саша осталась защищать свое детище.

Стол был уставлен чашками из-под кофе — прислуге запрещалось входить в гостиную, пока идет работа. Саша поставила на подоконник уже вторую забитую окурками пепельницу и взяла третью, пока чистую.

Позже она поняла, что все они в эти дни находились в чудовищном напряжении. Михайлов справлялся с ним при помощи коньяка и плоских острот. Вера ездила по магазинам, без удержу покупая вещи себе и другим. Саша приметила, что горничные здесь каждый день щеголяют в разных платьях, и отнюдь не ситцевых; у нее в углу спальни скопилась гора коробок и пакетов, которые недосуг было открыть, носить она продолжала самые простые юбки и блузки. А вот у Саши не было способа сбросить напряжение — и у Щербатова, по всей видимости, тоже.

— Вы понимаете, что эти тарифы завышены, ряд производств могут стать нерентабельными? — Щербатов, прищурившись, изучал раздел о минимальной оплате труда.

— Отнюдь, — живо возразила Саша. — Министерство финансов уже все рассчитало, сейчас покажу вам…

Она вскочила со стула, обошла стол и направилась к шкафу, где хранились папки со сметами. Второпях запнулась о завернувшийся угол ковра, потеряла равновесие, схватилась за плечо Щербатова, чтобы не упасть. Он — машинально, верно — обхватил ее, помогая остаться на ногах. Случайно — случайно ведь? — его ладони легли на ее тело так, как не должны были…

Они замерли, не отпуская друг друга. Все сделалось просто. Вцепиться в его плечи, заставить встать, притянуть к себе. Впиться ему в губы, кусая до крови. Все будет прямо на этом столе, быстро и яростно, безо всякой нежности. Они даже не станут раздеваться больше, чем это абсолютно необходимо. Она и сквозь плотную ткань френча оставит алые полосы на его спине. Не думать ни о чем, потопить невыносимую сложность происходящего в древних, как сама жизнь, движениях. Прокричаться вволю и заставить кричать его — она знала, как — и не от боли, нет, от ее полной противоположности. Вот так просто.

Она знала, что он тоже этого хочет. Его сердце билось в том же бешеном ритме, что и ее. Значит, их связь сохранилась, просто стала теперь вот такой.

Саша судорожно вздохнула, отгоняя наваждение. Отстранилась, и он отпустил ее — на пару секунд позже, чем мог бы, но отпустил. Щербатова во многом можно обвинить, но только не в том, что он станет силой удерживать женщину, как бы его ни тянуло к ней… а его тянет к ней, теперь она знала. Потому что и ее тянуло к нему, вопреки всему, тянуло. Они глядели друг на друга, тяжело дыша. Каждый знал, что другой знает. Хоть преступления и не произошло, скрыться им было некуда.

Муж, вспомнила Саша, ее измены не то что не простит — не перенесет. Ладно бы так было нужно для дела, но ведь нет. Для дела нужно другое.

Не спеша подошла к шкафу, нашла нужную папку, пролистала. Достала смету. Вернулась на свое место, через стол протянула документ Щербатову:

— Смотрите, в этом нет ничего невозможного…

Глава 23

Март 1920 года.

— Наши противники говорят, будто мы ретрограды и обскуранты и насильно тащим Россию обратно в средневековье, — говорила Вера Щербатова с невысокой музейной трибуны. — Но это же не так! Вот это сегодняшнее открытие — я хочу верить, что после него многие увидят правду. А правда в том, что Новый порядок современен. И Россия — родина авангардного искусства. Поэтому многие из художников, покинувших дом в годы Смуты, сейчас возвращаются, и… мы им рады!

Вера говорила в своей обычной манере — искренне и просто, что особо выигрышно смотрелось на контрасте с исполненными казенного пафоса речами чиновников из Министерства культуры, выступавших до нее. Теплая улыбка, приветливый взгляд… если кто-то в ОГП и обладал умением вызывать любовь, то это Вера.

Открытие выставки авангардного искусства в Манеже с натяжкой заслуживало присутствия главы Департамента народного воспитания и уж точно не требовало участия самого начальника ОГП. Однако Щербатов, равнодушный к современному искусству, пришел, потому что Вера пригласила его. Прежде она то и дело вытаскивала его на разные культурные мероприятия, но в последнее время чересчур увлеклась как политикой народной беды, так и лично господином Михайловым и о брате вспоминала все реже. Потому на первое за месяц ее приглашение он откликнулся, не раздумывая, какие дела придется ради этого отложить.

Вера закончила речь, под аплодисменты публики спустилась с трибуны, взяла брата под руку.

— Знаю, что ты этого не любишь, дорогой мой, однако ради приличия надо осмотреть экспозицию.

Они медленно двинулись вдоль увешанных полотнами стен. Вера обращалась к художникам по имени, для каждого находила несколько теплых слов; многих поблагодарила за возвращение на родину. Щербатов неохотно выдавливал из себя приличествующие случаю поздравления. Ни художники, ни их произведения ему не нравились. Кубисты, супрематисты, еще какие-то — исты… Ни красоты, ни смысла он не мог усмотреть в заляпанных краской холстах. Абстрактные формы, цветовые пятна… Лишь одна картина привлекла его внимание.

Тройка — в одном из седоков угадывался Наполеон в треуголке — замерла на скаку перед вальяжно развалившейся обнаженной женщиной. Женщина была нарочито, вызывающе некрасива, груба, угрюма. Поза ее, весьма раскованная, отнюдь не выглядела призывной или игривой. При всем том женщина была необыкновенно притягательна. В ней сквозила примитивная сила, уверенность, энергия.

Наконец утомительный осмотр произведений искусства был завершен. Вера улыбнулась последнему художнику, надела поданное братом пальто и решительно направилась к своему «Кадиллаку». Щербатов сел рядом с ней, оставив охране заднее сиденье.

Вера вела машину уверенно, однако чересчур азартно. Несколько раз Щербатов с трудом удерживался от того, чтоб попросить ее убавить скорость. Пристрастие сестры к автомобилизму он находил слишком рискованным — как, впрочем, и многое из того, чем она увлекалась.

Ехали, впрочем, домой. Это было хорошо. Вера уже перевезла к Михайлову почти половину своих вещей и, похоже, намеревалась переехать к нему окончательно. Но все же пока оставалась дома несколько ночей в неделю.