Яна Каляева – Стиратель (страница 40)

— Чуточку магии, граф.

Сонмом искорок восстанавливаю лёгкую каверну, укрепляю остальные. Все, кроме одной, что проходит через селезёнку. Халтурю? Нет, это целенаправленный саботаж. И он удаётся.

Граф встаёт, явно приободрившийся. Повинуясь повелительному жесту, выхожу, слегка пошатываясь, иду за ним. Присоединяемся к обществу герцогини.

— Без пикантного зрелища не могу оставить вас, герцогиня, — галантно провозглашает граф, и от следующего вопля я слегка дёргаюсь. — Конрад! Начинай!

Лицо «золотца» Конрада освещается неприкрытой радостью. Он тут же живо транслирует команды слугам. Те тащат и умащивают на широкую скамью какого-то худосочного мужичка крестьянского вида. Грубо сдирают с него ветхую рубаху.

— Недоимки платить не хочет, — любезно разъясняет граф.

«Не может», — перевожу для себя.

— Ваше сиятельство, можно мне к себе удалиться?

— Удалишься. Только сначала посмотришь, что бывает с теми, кто провинится.

Глядеть никакого желания, но приходится учитывать строгий взгляд графа, смотрю, тяжело опираясь на перила.

Хмыкаю. Конрад хорош, только перестарался. Истязаемый взвывает от первого удара, прочертившего по жалкой спине красную полосу, переходит на какое-то бульканье от второго и замолкает после третьего.

Хмыкает и герцогиня, граф наливается злостью.

— Конрад!!!

Ну как же! На самом интересном месте! Однако у конюха в запасе резерв имеется. Безжизненное тело отволакивают и бросают в стороне. Умер? Издалека не поймёшь. Притаскивают следующего, по виду крепче. Процедура повторяется.

Сразу видно, что Конрад на этот раз осторожничает. И кнут свистит не так задорно, и паузы подольше. Но после десятого удара, вой забиваемого насмерть низшего переходит в хрип.

Конрад вопросительно глядит на графа. Продолжать? Не присматриваюсь к жесту графа, но, видимо, что-то вроде большого пальца в сторону сердца. Аналог безмолвного приказа римских императоров, решавших участь проигравшего гладиатора.

Низший оправдывает ожидания сиятельных тварей, перестаёт подавать признаки жизни только после ещё семи ударов. И вот этот момент для графа и герцогини самый сладостный, судя по всему. Искоса посматриваю на них.

Мне просто интересно, каким образом получается, что вся аристократия — сплошные садисты, наслаждающиеся чужими страданиями. В самодержавной России тоже такие встречались. Та же пресловутая Салтычиха. Но, как ни крути, она плохо закончила. Не помню деталей, но вроде тогдашняя императрица её куда-то в монастырь закатала.

Хищных зверей можно в жестокости обвинить. Но они элементарно такого понятия не знают. Поймали добычу и жрут. То, что она ещё жива, их не волнует. Как и момента окончательной смерти не замечают. Никакого садисткого удовольствия они не испытывают, они просто жрут.

— Понравилось? — насмешливо глядит граф. — Уведите его.

Пара дюжих стражников уводит меня, еле волочащего ноги, в родную темницу. По мере продвижения к цели шаг мой становится всё увереннее. Нет уже необходимости гнать картину для графа, показывая себя измождённым до крайней степени. Зато конвойных начинает шатать. Не сильно, только если присмотреться. Не должны они ничего понять. До времени.

А вот и время! Доходим до караульного помещения. Там ещё трое. Последним бесцеремонным касанием отправляю конвой сползать на пол по стеночке. Ещё одного шустрого хлопаю рукой по лбу. С таким же эффектом. Не, они живы, через полчаса мощные организмы проведут внутреннюю мобилизацию и восстановят тонус.

— Парни, я вас предупреждаю, — говорю двоим, не успевшим среагировать, да и остальные слышат. — Мне насрать, где вы возьмёте, но если ещё раз! Только раз вы мне вместо еды помои принесёте, я вас просто-напросто убью.

— Это я тоже заберу, — нагло реализую намерение, приватизирую со стола небольшой кувшин, в котором что-то булькает. Мне всё равно, что там. Пиво, вино, вода… всё сойдёт.

— И это тоже, — хватаю какой-то зипун, валяющийся у стенки.

Лихорадочно быстро за мной захлопывается дверь. Усмехаюсь. Пригубляю жидкость из кувшинчика — о, слабенькое винишко, вроде забродившего компота. Сойдёт! Располагаюсь у прохладной стенки. Так жить можно! Звук падающих капель! Снова! Как только посторонние звуки отсекаются, появляются они!

Ныряю в Тень. Внимательно осматриваю всю камеру. В правом верхнем углу, в той стене, где должно быть окно, вижу слабое свечение. Затыкаю, а вернее, вытягиваю из источника света всю энергию. Выныриваю.

Ну и замечательно. Никаких капель нет. Это магический пыточный артефакт. Скорее всего, я его не разрушил, а разрядил. И то хлеб.

— И вот что интересно, Миша, — почему бы и не поговорить самому с собой, если поблизости больше не наблюдается интеллигентных и образованных людей. — Как только ты перестал миндальничать, пытаться договориться, а принялся воевать с этим миром, всё как-то пошло на лад.

Взять тех же охранников. Граф даже если узнает, неизвестно, как отреагирует. Вдруг только пальчиком погрозит. А тут непосредственная угроза, мало ли на что этот бывший Высший способен. Сказал-то без всякого намёка на сомнение. Оно им такое надо?

Потихоньку засыпаю. На этот раз по-настоящему засыпаю, а не в полуобморочное состояние впадаю. Перед тем, как окончательно отдаюсь в объятия блаженного покоя, в сознании всплывает Смотритель. Что он там говорил? Выясни, что в этом мире не так? А что тут выяснять? Козлы они все…

И ещё одна фраза звучит вслед моему падению в сон: «В стране, где нет порядка, будь смел в действиях, но осмотрителен в речах». Я так и делаю? Ведь об усиливающем меня солнечном свете графская сволочь до сих пор ничего не знает. Никто не знает. Речи вроде вёл хитрые, осторожные. И с холуями его не церемонюсь…

А утром мне снова надевают кандалы. Всё-таки они ловкачи, за ними глаз да глаз. Кормят приличным завтраком, выводят со всем почтением, и в какой-то момент сзади ловко цепляют за ноги.

Глава 21

Финал там, где все надоело

— Ф-ф-ф-с-с! — шиплю сквозь зубы.

И не потому, что чуть не упал, а потому, что козлина-стражник сильно толкнул в спину, иссечённую кнутом и до сих пор окончательно не зажившую. Разбередил раны, сволочь!

— Доставлен, ваше сиятельство! — браво докладывает козлина, притворяющийся стражником, и пропадает за дверью по величаво небрежному мановению пальцев графа Нагеля.

Из незнакомых стражник, не дрессированный. Доберусь ещё.

С ещё большей величавой небрежностью его сиятельство показывает мне глазами на стул перед его огромным, роскошным столом. Если отвлечься от великолепия отделки стола мастером-краснодеревщиком (или как они тут называются?), то один в один положение уполномоченного властью следователя и подследственного. Хорошо, что ярких ламп у них нет, а то обязательно в глаза бы направил.

Гремя кандалами и стараясь не касаться спинки стула, сажусь. Граф глядит на меня с таким удовлетворением, что не надо гадать, зачем он меня из темницы вытащил. Полюбоваться, получить извращённое удовольствие. В этом он схож со своим конюхом-садистом. Одного поля ягодки белладонны.

Потрясающее несоответствие внешности благородного аристократа с сущностью подлейшей твари. Породистое идеальной лепки лицо, впору любому королю, широкие плечи, высокий рост при величественной осанке. Лучшие люди королевства, едрить их налево через шершавое коромысло! Канисом пенисом…

Что-то в этом глубоко неправильное. Несоответствие сути и формы — это ещё ладно, дело житейское. Прекрасные стервы, обаятельные мерзавцы, всё это привычно. Нечто более глубоко неправильное таится во всём окружающем, но никак не могу понять, что. Подозреваю, мешает эмоциональное восприятие, бурная реакция на уровне организма на все бесчинства в мою сторону. Надо бы абстрагироваться.

А вот это графинчик недосмотрел! Удаётся подавить ухмылку. От окна до места, где сижу, добивает солнечный поток. Здешнее солнце для меня значит как бы не больше, чем еда. Чувствую, что организм оживает как растение под ласковым дождём после недели засухи. Спина начинает саднить всё меньше и меньше. Всё-таки что-то есть страшно привлекательное в магии. И отвлечься от несправедливостей легче. Только бы эта подлая тварь, притворяющаяся графом, не заметила. Поэтому до конца рубцы не заживляю. Для этого мне запрыгивать в Тень не надо.

— Как тебе моя темница? Понравилась? — насмешку граф скрывать не помышляет.

— Темница как темница, — пожимаю плечами. — Мне сравнивать особо не с чем.

— А как же баронская?

— Разве у него темница? Подвал какой-то дурацкий…

— Конюха тоже сравнивать не с кем? — веселится граф.

— А что конюх? Сволочь как сволочь, — хмыкаю и пожимаю плечами.

Плюнув на всё, окончательно заживляю спину. Чувствую, энергии хватит, уже не зря день прошёл. Повожу плечами, привалившись к спинке. Теперь спина чешется.

Граф с удовольствием смотрит на звякнувшие тяжёлые кандалы. И на ноги и на руки нацепили, твари! Так, спокойнее, подумаешь, кандалы. Тем более, на руках простые, не антимагические. А почему я смог себя подлечить? Потому что — отвечаю себе сам — для самолечения мне в Тень уже прыгать не надо.

— Граф, у меня к тебе вопрос

Как обычно, переход на интеллектуальный план бытия меня успокаивает. Давно это заметил, как только понимаешь мотивы очередного удода, причиняющего тебе неприятности, всё становится на свои места.