Яна Каляева – Белый Север. 1918 (страница 21)
Максим догадался, что это риторический вопрос и от ответа воздержался.
— Он мнит себя Наполеоном, этот пигмей… Дипломаты меня в гроб вгонят… Вот вы, как человек здравомыслящий и знакомый с обстановкой, какие видите последствия падения этого правительства?
— Город погрузится в хаос, — ответил Максим. — Начнутся волнения, стачки, столкновения с военными…
— Вы полагаете? Ведь это правительство было непопулярно…
— Тем не менее его воспринимают настолько законным, насколько что-то вообще может считаться законным в настоящих условиях. И с ним связывают надежды на трудовое законодательство, секуляризацию, а главное — на закрепление земли и других ресурсов за теми, кто с них живет. Для местного населения это вопрос чрезвычайной важности.
— Мятеж — последнее, что нам нужно… Ладно, будем возвращать это правительство. Если, конечно, ваш провинциальный Наполеон не решился их всех перестрелять, чтобы не создавать себе лишних сложностей. Но рейс на Соловки и обратно займет по меньшей мере двое суток, да пока еще мы разыщем их на архипелаге… Сейчас мы не можем найти ни Чаплина, ни оставшегося на свободе министра… А завтра торжественная встреча десанта янки, дьявол их побери. Ладно, будем решать проблемы постепенно. Вы ночуете здесь, мистер Ростиславцев. Завтра надо быть готовыми ко всему.
Глава 11
Дай знак мне, если ты на нашей стороне
Маруся раздевалась под рваный ритм электронного хип-хопа. Стоя к Максиму спиной, она медленно спускала блузку, обнажая изящную шею, лопатки, открывая сантиметр за сантиметром ложбинку вдоль позвоночника. Затаив дыхание, он ждал, когда же она повернется — но она не спешила. Максим понимал, почему так происходит: он стремился скорее увидеть ее обнаженной, но в то же время хотел, чтобы она подразнила его. Его отношение к этой девушке оставалось противоречивым, потому она не подчинялась даже в управляемом сне. Вместо того, чтобы показать себя полностью, Маруся только повернула голову — он увидел полуоткрытые губы и взгляд из-под опущенных ресниц, но выражение лица распознать не мог.
Забавно работает подсознание. Эту песню Максим когда-то слышал, но в текст не вслушивался, а подсознание взяло да и воспроизвело его дословно. Тревожная мелодия ускорилась, голос певицы окрасился нотками истерики. «Дай знак мне!» — почти прокричала она, и тут Маруся резко повернулась.
Максим вздохнул. Это было не то, что он хотел увидеть. Нет, грудь оказалась на месте, отличная грудь, размер, должно быть, третий… с половиной. Но вот свежие сигаретные ожоги — кринж… да и без направленного на него пистолета в ее руках было бы лучше.
— Маруся, это не обязательно должно быть вот так, — мягко сказал Максим. — Мы могли бы не быть врагами.
— Ты знаешь, каково это — когда тебя предали? — Девушка смотрела на него упрямо и яростно, закусив губу и часто дыша.
Максим хотел ответить, что это не его вина, но понял, что даже в сколь угодно управляемом сне никогда ей этого не объяснит — не словами, по крайней мере — и рискнул просто шагнуть к ней… И тогда в сон ворвался раздраженный голос генерала Пуля:
— Что это значит, мистер Ростиславцев⁈
Максим поморщился. Сон окончательно вышел из-под контроля. Кому точно не место в предрассветной эротической фантазии, так это Пулю. Особенно раздражало, что даже во сне генерал не удосужился перейти на русский, а продолжил орать на чистейшем английском языке:
— Объясните немедленно, откуда это взялось?
Маруся ехидно ухмыльнулась, так и не опустив пистолета, померкла и исчезла. Музыка тоже стихла, и только Пуль все не унимался:
— Да проснитесь вы наконец!
Максим нехотя разлепил глаза. Над ним нависал Пуль и совал ему прямо в лицо лист бумаги. Максим взял его и машинально принялся переводить вслух на английский:
— «Товарищи! Офицеры при помощи иностранных захватчиков хотят вернуть нас под царский гнет! Ночью они арестовали Верховное управление и захватили власть! Они тайно привезли в Архангельск Михаила Романова, чтобы помазать его на царство и отсюда начать возрождение монархии! Все к оружию!»
— Мне уже перевели, — перебил Пуль. — Объясните, кто напечатал это воззвание и с какой целью.
Максим проморгался и перечитал текст, смутно надеясь, что спросонья ему померещилось. Нет, там действительно было именно это. Строки разной длины — набирали наспех, возможно, с голоса…
— Ну же, я жду объяснений! — поторопил Пуль.
Максим тряхнул головой, с сожалением изгоняя из памяти остатки сна. От листовки пахло типографской краской, она даже пальцы пачкала… Два, максимум три часа назад этот лист был еще в ротационном станке. Максим глянул на запястье — восемь утра.
— Могу только определить, что это отпечатано в городской типографии, — сказал Максим. — Вот эту щербинку в левой нижней части заглавной «О» я помню, там литера бракованная…
Если график работы типографии не поменялся, значит, сегодня дежурила та же ночная смена, которая месяц назад отказалась печатать призыв к оружию для Маруси. А для кого-то, значит, согласилась.
— Эта дрянь развешана по всему городу! — ярился Пуль. — Я отправил людей срывать ее, но листовки уже пошли по рукам. Докеры начали работу по графику, но прекратили час спустя. Только что выключилась электростанция, в городе нет электричества. Немедленно едем в типографию, выясним, кто устроил эту провокацию! Наверняка большевики!
— Нет смысла сейчас ехать в типографию, — сказал Максим, зашнуровывая новые форменные ботинки. — Персонал сменился в шесть утра.
— Значит, наборщиков надо разыскать в их домах, арестовать и немедленно допросить!
— Бесполезно. Они ничего вам не расскажут, не сдадут заказчика…
Максим передернулся, припомнив методы ведения допроса, которые, как он знал, иногда до сих пор практиковались втайне от ВУСО с его требованиями соблюдать букву и дух закона. Нет, до этого доводить нельзя… Пуль жестко дернул уголком рта — видимо, подумал о том же, но объяснять такие вещи туземцу, да еще штатскому, счел ниже своего достоинства.
— Аресты рабочих накалят обстановку до предела, — торопливо подобрал аргумент Максим. — Город похож на пороховую бочку, и это может стать той самой спичкой. Лучше мне самому провести расследование, быстро и без лишнего шума…
Максим осторожно встал, опираясь на трость. Левая нога болела, но уже терпимо, не как вчера. Хорошо, что фельдшер оставил пару таблеток аспирина.
На лбу Пуля пролегли глубокие вертикальные складки — генерал изволил задуматься. Видимо, служба приучила его принимать решения быстро.
— Только без глупостей, Ростиславцев. Выделю вам автомобиль и сопровождение. Прояснить ситуацию нужно до высадки янки, то есть до двух часов пополудни. Не хватало еще перед ними опозориться…
Когда Максим дохромал до выхода, возле крыльца уже ожидал «Форд Т». На взгляд Максима, эти машины выглядели роскошно, но здесь считались массовой моделью, оттого союзники и звали их «Лиззи» — популярной в Америке лошадиной кличкой, вроде коровы Буренки или кошки Мурки. Управление «Лиззи» со всеми этими рычагами и педалями было сродни ракетной науке, Максим, в прежней жизни водивший только автомат, никогда бы не справился.
— Куда едем? — шофер в перчатках с раструбами сверкнул зубами. Двое солдат уже ждали внутри.
Максим назвал адрес наборщика Лехи. Ну как, адрес… «четвертый поворот налево после второй деревянной церкви». Еще когда Максим работал в типографии, Леха перевелся в ночную смену, чтобы вечерами помогать шурину в лавке. Недавно они повстречались там, значит, в типографии Леха до сих пор пашет по ночам; то есть наверняка он видел, кто заказал те листовки… Дома у Лехи Максим был, когда помогал ему дотащить четыре мешка картошки, удачно выменянных у крестьянина на ситец.
Шофер согласился остановить машину за пару домов до Лехиного — не стоило светить свой эскорт, хотя ковылять с тростью по глубокой уличной грязи ужас до чего не хотелось. Огороженный столбиками деревянный тротуар здесь насквозь прогнил, остатки досок едва проступали из густой жижи.
Жена Лехи не хотела поднимать только уснувшего после смены мужа, но, припомнив донесенную Максимом картошку, смягчилась. Наборщик вышел во двор минут через пять, потирая глаза ладонью.
— Максим Сергеич, чего в такую рань? И где формой англицкой разжился?
— Где разжился, там больше нету. Прости, что разбудил, но дело срочное. Расскажи, кто ночью у вас листовки заказал.
— Да так, один… А ты пошто спрашиваешь? — на что Леха был простоват, однако насторожился.
— Такое дело, Леха, обвел он вас вокруг пальца. Офицерье правда ВУСО повязало, но без британцев, им этого не надо. И никакого Михаила Романова нету в Архангельске, его большевики расстреляли давно, как и Николашку.
Леха растерянно почесал лохматый затылок:
— Так чего это, наврал нам, что ли, товарищ Лихач? Свой министр вроде, столько для профсоюзов наших делал…
Лихач. Естественно. В его характере выходка. И неудивительно, что его не оказалось в здании ВУСО в момент ареста — проводить вечера со стариками в страстных спорах о великой судьбе России ему было скучно, и он жил в коммуне только формально, а на самом деле у него вроде была баба в городе.