Яна Гецеу – Неферомантика (страница 2)

"

Брошенному в поле

Негде прикоснуться

Нечем затянуться

Свечкой не сгореть

Брошенному волей

Вдоволь захлебнуться

Волею напиться

Волей захмелеть…"

Что ж, остается только измученно влачиться до тех пор, пока хоть что-то видно. Потом лягу, завернусь в косуху и переночую. Если тут, и в самом деле, волки не обитают. А то будет им хороший ужин! Хотя, какой, нафиг, "хороший" – тощий, прокуренный, булавки в зубах застрянут! Мать-мать, а ведь я и сам жрать, оказывается, хочу похлеще волка-оборотня! Желудок мучительно свело, я вспомнил, что не ел с утра, и то – похватал и рванул из дома, чтобы мать снова не завела: "Юра, может, не поедешь, Юра, это опасно!" А с собой у меня – две бутылки – "Русская", и портвешок "Кузьмич". "Василич", конечно, лучше, он больше, но его не было. Всяко-разно, денатурат дешевле, но хотелось как-то побаловать себя, что-ли, случай не из рядовых. Да, еще хлеб, сигареты, чупа-чупс (с какой балды?), и "Килька в томате". И Машкина фотка на десерт. Моя Король… Как не просила, я ее с собой не взял, зачем ей стирать ноги, голодать, мерзнуть, да не дай Бог, еще мразь какая-нибудь выползет, меня прибьют, ее покалечат. Я сказал свое твердое "нет", чтобы сейчас скучать, думая о ней, вспоминая шоколадно-зеленые глаза, взъерошенные волосы, грудь как раз мне под ладонь, удлиненные бедра, обтянутые рваными штанами "милитари", капельки портвейна на хмельных губах…Король, я долго не могу без тебя, но ты мне слишком дорога, чтобы взять с собой! Эх, когда б и ты меня так любила… Хоть в половину так!

Вы уж небось, догадались, что Король и Шут оттуда и взялись. Кто-то может, и скривился уже – фу-у, попса! Не спешите. Это сейчас в них плевать модно, не разбираясь. А я-то Шутом стал давным-давно, когда жалкая кучка поклонников КиШа считалась маньяками и пугалами какими-то, и слушать эту шнягу считалось чем-то для избранных. А мы еще маленькие были. Когда с Машкой познакомились, ну, два года где-то тому как, она звалась "Пони" – вы бы ее попу видели, поняли бы почему! Ну, до "Кобылы" она не дотягивает, росту не очень большого, а так… Когда мы с ней забарагозили, то все логично присвоили ей звание "Король". Во-о-от.

Я достал харчи, натянул старый свитер, сел на косуху, вытянул измученные ноги и, запивая хлеб водкой, смотрел в темнеющее небо. Зажглись первые звезды, дневной свет сменился лунным. Почти полная хозяйка ночи выплывала в антрацитовую гладь небесного океана… Машка, Машенька, мой Король Масяня… Как же мне хочется согреться сейчас, обняв тебя, как бывало, нежно и крепко, уткнуться в горячую ямку на шее, бормотать сладкую чушь, засыпая…засыпая…

– Холодно, Король, холодно…ноги замерзли. Почему так сыро? – проснулся я от собственного бормотания. Сел, моргая и ничего не понимая – темнота, звезды, ледяная роса… Сижу, как дурак, обнимая торбу. На спине зудит след от замочка – лежал на косухе неудачно. А, хрень такая, я же в степи! Ну вот! Теперь я вспомнил все. Эх, еще выпить! Убил еще с полстакана, встал, и пошел в конкретной темноте – небо заволокли невесть откуда налетевшие тучи. Не хватает только намокнуть, ведь скрыться негде – "степь да степь кругом"! От голода меня развезло, я как попало переставлял ноги, и от дури заорал песню:

"Моя бабка очень верит в Дьявола,

При слове "Дьявол" вся трясется, как алкаш…"

…Деревня возникла так резко и неожиданно, что я застыл, как дурак, с открытым ртом, подавившись матерным словом. Не соображая зачем, я перекрестился. Противный холодок заполз за шиворот косухи – ведь я прямо здесь и сейчас отдам свою пропитую печень, что не было на горизонте никакой деревни, а вот те, пожалуйте – стоит, перемигивается полночными огоньками в окошках. Тут и там полаивают собаки, где-то на другом конце играет гармонь, даже слышно, как девки смеются. Значит, деревенька-то и не маленькая!? И откуда в такой дали от цивилизации такой большой населенный пункт? Тьфу ты, провалиться, значит, надо будет поутру влачиться дальше. Никакая это не глушь: видно, сильно сбился с дороги и пришел туда, откуда ушел – к людям, в какой-то район. Вступил в деревню, терзаясь: как же я ее не заметил, ну все-таки? Прошел несколько дворов, трогая заборы – точно настоящие?! Но собаки залились так, что сомнений никаких не осталось – точно!

– Ой, ерш твою медь! – заорал я и кинулся в первый дом, где горели окошки неверным керосиновым светом – туда меня погнал холодный сильный дождь. У меня не было времени думать, и я заколотил в дверь: больно хотелось мокнуть, простыть, и заболеть в чужом месте, сорвав все планы.

– Э, хтой-то тама ломица? – спросил хрипловатый тонкий старушечий голос.

– Бабушка, пустите бродягу дождик переждать, – жалобно проныл я.

– Ага, а я откудова знаю, може ты бандюган? – захихикала противно бабуся, однако прошуршал засов и дверь открылась.

– Ну, чево надать? – недоверчиво уставилась из дрожащей керосиновой тьмы на меня высокая, обширная бабка самого деревенского вида.

– Замерз я, бабуся, жрать хочу, простывать неохота! – честно признался нетрезвый я.

– А там у тебя че? – кинула жадный взгляд старуха на мою торбу.

– Хлеб, водка, портвешок, музыка, – охотно перечислил я.

– А-а, портвешок говоришь?! – заблестели ее глазки. Я все еще мок на улице. С карниза мне лилось прямо за шиворот.

–Твою мать, бабуля, или пусти, или пошли совсем!

– Вишь ты какой! – скривилась она: – Ну, заходи, раз такой ушлый!

– Благодарствуй, добрая женщина! – усмехнулся я, вламываясь в сенцы. Меня сразу обдало душным теплом деревенской избы. Странно, но старостью здесь не пахло… За спиной хлопнула дверь, проскрипел засов. Хату осветила керосинка: стол – скатерть, кровать с шарами – подушки, окошки – шторки, печка – картошка, такие желанные! Я бросил торбу в угол, следом полетела косуха, балахон, футболка – куча мокрых тряпок. Там же оказались и джинсы. Старуха, до этого молча наблюдавшая этот дурацкий стриптиз, очнулась:

–Эй, ты не больно-то балуй! На-ка вот тебе! – и бросила в меня скомканный куль. Я развернул – ага, штаны и рубаха, что надо.

– А носочек у тя, баушка, шерстяных случайно не завалялось?

– Ишь ты носочек! Мало ему, что в хату пустила! Ой, молодежь городская!

Но обмен носок на портвейн состоялся, и вот мы уже тяпаем по первой за столом… Тепло, темно, весело!

– Ты чьих будешь-то, откудова? – щурится баба Зина на меня через керосинку.

– Шут я, баушка! Из Уфы.

– А-а, Шут! Ну-ну, – многозначительно кивает она, и дерябаем еще по одной… Я с превеликим энтузиазмом уничтожаю сало, картошку, огурцы, петрушку.

– Хороша твоя выпивуха, а моя-то лучше! – подмигнула мне, уже почти лыка не вяжущему, бабка, и достала из-под стола здоровенную бутыль сивухи, полную до горлышка.

– О-го! – качнулся я на стуле.

– Ага! – кивает старуха, и наливает мне "с горкой". Спьяну мне мерещатся красные угольки в ее прищуренных глазах, злая усмешка на губах. А из углов надвигаются непонятные мрачные тени, отрывисто вздрагивающая керосинка коптит и готова потухнуть, отдав меня во власть полной темноты и злых деревенских духов.

– А ты, баушка, вампир! – хихикаю я, заливая едкую сивуху в горло. Странно, но мне совсем не страшно! Все сожрала проклятая выпивка: и страх, и боль, и осторожность.

– Не угадал! – серьезно качает головой, теребя в пальцах листик петрушки: – Вампир в деревне не я!

Даже не тени улыбки – не шутит? Вот это да!

– А кто? В самом деле, есть?

– Есть – нету, ты лучше пей, а завтра мотай отсюдова! Деньги-то есть, уехать? Я киваю.

– Ну вот и проваливай!

– Что, чужих не любят? – куражусь я.

– Да нет, наоборот, только и ждут, своих-то, кого могли, всех пожрали! – глаза старухи все более разгораются, лицо вытягивается, тени заводят бесшумный хоровод. Кто-то мягко опускается мне на плечи, дышит тихо в затылок. Жрите меня, жрите, кому я нужен в этом мире? Уж точно не себе! И Король не заплачет.

– Ну все, баста! – решительно хлопнула бабка по столу, поднимаясь: – Лезь на печь, там постелено!

Как умудрился я перенестись на печь, и не знаю, помню только, кто-то подтолкнул меня снизу, кто-то втащил за шиворот сверху. Я было провалился в липкую яму сна, но вместо этого начался пьяный бред: в окно тихо постучали, потом позвали:

– Бабка, открывай! Чего спишь?

– Да не сплю я, гости у меня! Не ломись, щас выйду!

Заскрипел засов, через незакрытую дверь до меня донеслись два голоса – молодой, мальчишеский, сердитый и бабкин. Что они говорили, я не разобрал, хоть и свесил голову, жадно пытаясь разобрать хоть слово. Но вот – что это? – в дверь прошмыгнула высокая непонятная фигура в белом до пят, мелькнули длинные темные волосы. Я таращился во все глаза, как "это" сжалось в комок наподобие кошки, и прямо с полу метнулось ко мне на печь! В следующий миг я разглядел над собой бледное девичье лицо, такой красоты, что и в самом сладком сне не привидится! Обалдев, я не в силах оторваться, смотрел, как она, изогнувшись, стащила рубаху через голову, закинула волосы за спину, истомленно улыбаясь. Слабое свечение окутывало ее полное, гладкое тело. Горячее дыхание обдало лицо, губы жадно впились в меня, язычок коснулся зубов… "Вот он, поцелуй вампира!» подумал я, не в состоянии ее оттолкнуть. А и зачем – умереть в объятиях прекрасного трупа, переродиться в ночное чудовище, пить кровь девственниц… Не быть больше Шутом. Мечта! Прощай, моя гнилая жижа – кровь! Я крепко прижал удивительно живую и горячо вздрагивающую упырицу, перевернул ее на спину – гори все адским пламенем, а мне хорошо-о-о…