Яна Дворецкая – Соринки из избы: семейные истории (страница 7)
Раньше хоть берега были: ипотеку оформить, ребёнка родить, дачу купить. Было хотя бы ясно, что делать. А теперь что? Жил без всякой мысли, без идеи, ни за чем.
Куда дальше? В какой сторону грести теперь? Кто подскажет?
А Валя и без вёсел даже. И никогда у него их, этих вёсел, не было. Течение несло, а он не думал.
И вдруг нести перестало. Он один. В комнате отеля. Пахнет дешёвым мылом и немного хлоркой. Скрипит накрахмаленное постельное, от него кожа чешется. Матрас говённый. Пульт от телевизора сломанный. И сам телевизор старый.
– Греби отсюда, – в голове ответ.
– Дайте вёсла!
– Нет их. Греби чем придётся. Или в воду прыгай, плыви.
– Берега не видно, я же утонуть могу.
– Можешь.
– А если останусь, умру.
– Умрёшь.
– Да про что мы вообще говорим, блин? И ты вообще кто?
– Не ной. И не торгуйся. Греби по жизни сам, если жить хочешь.
Валя стёк в кресло и закрыл лицо руками.
Год прошёл с тех пор. Я встретила их как-то в парке. Они шли за ручку, говорили и даже не заметили меня, а я ведь прошла совсем рядом.
Может, нарочно не заметили. Наверное, им не хотелось ничего никому объяснять.
И ведь понять можно. Жизнь семейная утыкана джульеттами, и если не держишь курс, то течение подхватит и унесёт тебя к ним. Бывает, так давно в пути, что и не помнишь, ради чего в плавание вышел.
Мне показалось, что они теперь влюблены друг в друга даже сильнее, чем раньше. Я это у них на лицах прочитала. Но там же, только в сноске, было ещё и про долгие разговоры, и про слёзы, и про отчаяние, и, конечно, про любовь, которая всё перенесёт.
Золотой час
Уютный выдался в этом году сентябрь. Без слякоти и дождей, без докучливого ветра, с мягким солнцем. Клёны и осины на участке Лидии Корякиной переливались всеми оттенками осени – медовым, тыквенным, ржано-коричневым – и укрывали чёрную кожу земли пёстрым ковром из листьев.
Но всё это было уже неважно, потому что Лидия Корякина умирала.
Внешне цветущая (фигура, хоть и высохла, но сохранила соблазнительную пропорцию) и продуктивная (первый человек на мебельной фабрике – главбух!), она умирала от сердечной боли. И всё это из-за какой-то пигалицы.
Ленка появилась в их семье шесть лет назад, и с тех пор Олежа стал нелюдимым и даже неопрятным. С каждым годом он всё больше исключал мать из своей жизни и вчера – венец многолетней Ленкиной пропаганды! – решил окончательно её предать.
– А ведь как жизнь повернулась, Пётр Иванович! – выложила Лидия мужу, к обеду придя в себя после вчерашней стычки.
Пётр Иванович растерянно потёр свой серебристый ёжик.
– Защищает он её. Защитник! А меня кто защитит? – на мужа изо рта Лидии летели капли слюны. – А она, слышь? Она ещё зыркает на меня, надменно так, мол, как вам такое, Лидия Олеговна? Съели, а?
– Ну это ты, Лида… перегибаешь ты это, – буркнул муж. – Ты ж сама полезла в эти их дела. Ну… Как оно? Ну… С ребёнком то бишь.
– Петя, ты что, я просто поинтересовалась! Я переживаю за них. У меня же врачи знакомые в администрации. Могли ли бы Ленку на обследование отправить. В Москву даже могли бы!
– Да лучше бы ты всё же не лезла. Сами разберутся, – Пётр Иванович потёр колени, как бы закругляя разговор, и поднялся. – Пойду я до Савельича дойду. Ты это… Ну ладно…
Лидия посмотрела как бы сквозь мужа и продолжила говорить уже писклявым голосом, передразнивая невестку:
– Ваше место, мама, сзади, говорит она мне. А я, между прочим, Петя, двести тысяч Олегу на эту машину добавила. Что я, не имею права проехаться возле сына на переднем сиденье?
Но ей никто не ответил.
Через полчаса, выговорившись, Лидия почувствовала, что ей стало лучше. Она вообще привыкла утешаться сама. Всё сама. И когда в начале двухтысячных денег не было, и когда её предприятие закрыли, и когда потом занимала по соседям деньги, чтобы собрать сына в школу. Где был этот умник Петька? Он не просыхал!
Зато сын помогал. По-детски, как мог, но заботился. Так было всегда. Пока не появилась Ленка.
Лидия сходила в магазин, протёрла «уши» сансевиерии, подлила удобрение и уселась перед телевизором с чашкой чая и пачкой яблочного зефира. Порыдала над судьбой Франсиски, которой после смерти мужа досталась фазенда со строптивыми рабами; удивилась тому, что в Челябинске мужчина содержал дома тигрёнка и тот от него сбежал, теперь весь город на ушах – ох! – людям и до магазина боязно выйти; немного порасследовала убийство из документальной передачи.
Когда все дела были сделаны, Лидия взглянула на часы: только двенадцать. Во дворе, как чайки над добычей, пронзительно кричали дети, а в квартире ничто не шелохнётся. Смертью повеяло. Нет, нет, нет! Лидия схватилась за мобильный телефон, как за ниточку спасения. Написать сыну? Но ведь он, подлец, даже не извинился за вчерашнее.
Лидию аж затошнило, когда вспомнила, как сын кричал ей:
Лидия зажмурилась, надеясь, раствориться в черноте ничегоневидения, но перед глазами снова всплыл образ сына, который, пока говорил ей всю эту мерзость, зажимал себе горло, изображая удавку. Это она, что ли, удавка? Та, что дала жизнь? Та, что хотела помочь? Лидия представила, насколько она больше не нужна Олегу, и схватилась за сердце.
Наверное, умру сейчас. Надо написать сыну, пока не поздно. Извиниться напоследок, сказать, что люблю его.
Олег не ответил. Он не ответил ни через пять минут, ни через пятнадцать. Тишина упрямо продолжала накатывать и давить её. Она выглянула во двор: листва всё так же уютно отливала кофе и мёдом. Лидия облизнула тонкие сухие губы и снова взялась за телефон:
Наконец, две галочки стали зелёными. Олег печатал. У Лидии дрожали руки, словно весточку от первой любви ждала.
«Папа давно ничего не может и, главное, не хочет. Только благодаря мне ты ни в чём не нуждался. Я работала за двоих и любила тебя за двоих», – со злостью проговорила про себя Лидия, а написала вот это:
Отправила. Затем, слегка высунув язык, дописала:
И следом ещё:
Ответ пришёл быстро. Техника налаженная, работает безотказно вот уже почти тридцать лет:
Забежала в туалет, протёрла вспотевшие подмышки, заправила за уши выбившиеся из краба тусклые каштановые волосы, посмотрела в зеркало: щеки налились яблочной свежестью и приобрели яблочную же покатость. Улыбнулась нежным морщинкам у глаз и отправилась хлопотать на кухню.
Хорошая осень в этом году! Захотелось чая, крепкого такого, янтарного, с лимоном и с кусочком фирменного «Наполеона». И почему бы не приготовить?
***
Доедая третий кусок маминого торта, Олег вдруг вспомнил, что в последний раз мама готовила «Наполеон» спустя месяц после его свадьбы – готовила для Лены. Теперь такое и вообразить сложно, а ведь как хорошо начиналось.
– Заходите, дорогие, – когда мама распахнула перед ними дверь, на ней была новая полупрозрачная синяя блуза и фартук поверх. – Проморозились? Носы, вижу, красные.
– Мы на такси, мам.
– На такси? Да тут от остановки два шага. Только деньги зря потратили!
Лена уже сняла сапоги, но всё равно толклась у двери, за спиной у Олега. Олег понял, что Лена испугалась маминого замечания про деньги, ведь это именно она настояла на такси.
– Нам так удобнее, – ответил Олег с усмешкой, и, обернувшись, улыбнулся Лене.
– Не знаю, ты всегда на трамвае ездил, – заглянув за спину Олега, Лидия ласково обратилась к невестке. – Леночка, вот тапки. Надевай, а то по полу тянет. Не пойму – от двери или от окна? Петя! Я говорю детям: вот тянет же! Залей ты уже рамы эти пеной строительной или чем там! Слышишь, нет?
Потом Лидия вздохнула и двинулась в зал, где Пётр Иванович возился на ковре с какими-то металлическими деталями.