Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 247)
Тетеньки за стойкой нет, это странно, Элька была уверена, что недолюди из персонала торчат на своих местах круглосуточно. Зато на стене белеет лист бумаги. Синий маркер, печатные буквы, кнопка-смайлик, точно как и в тот первый раз:
ПРОПАЛА СОБАКА!!!
СЕГОДНЯ ПОСЛЕ ЗАВТРАКА СОСТОЯТСЯ ОРГАНИЗОВАННЫЕ ПОИСКИ.
СБОР В ВЕСТИБЮЛЕ. МУЖЧИНАМ ЯВКА ОБЯЗАТЕЛЬНА.
ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ.
Что-то в этом объявлении вызывает у нее приступ сдавленного смеха, похожего на форменную истерику. Кто их пишет, эти записочки — все-таки писатель? Ну да, самое занятие для писателя, записочки писать… Тоже, кстати, интересный мужчина — был лет двадцать назад. Сейчас, наверное, уже не может. Но все равно: он, по крайней мере, знает, что делать, в состоянии рассказать всем, как жить дальше, и люди его слушают, идут за ним, и даже какую-то там собаку искать пойдут, как миленькие. И Гоша.
Вознаграждение, блин. Это ж надо было выдумать, вознаграждение…
Хихикая, она пересекает вестибюль и упирается ладонями в стеклянную дверь наружу. Створка подается легко, в вестибюль врывается влажный ветер. Элька выходит на веранду и жмурится, поймав лицом секущие микрокапли невидимого дождя. Пофиг. Скользя ладонью по мокрому поручню, она спускается в парк.
Она идет, не имея ни малейшего представления о том, куда, просто движется, временами срываясь на бег вприпрыжку по щербатым ступенькам. Под деревьями дождь иногда пропадает, потом проявляется вновь, Элькины волосы уже топорщатся, как перья мокрой птицы, а свитер пока не пропускает влагу, капельки густо рассаживаются по черной шерсти, словно бисер. Каждый раз, когда дорожки раздваиваются, разбегаются в стороны, пересекаются, предлагая варианты, она выбирает ту, что ведет вниз. Не запоминая, как потом подниматься. Вообще не думая ни про какое потом.
И наконец выходит к морю.
Море нежно-серое, в легкую крапинку дождя, оно не кончается никаким горизонтом, естественно переходя в точно такое же нежно-серое небо. Посреди пляжа лежит на темной гальке большой, плотно набитый ярко-синий полиэтиленовый пакет. Кто-то забыл вчера, думает Элька. Спуститься, что ли, и посмотреть?
И тут из моря, совсем близко к берегу, выныривает голова.
От неожиданности Элька отступает назад к лесенке, ведущей на набережную, и потревоженное дерево проливает на волосы краткую холодную струю, будто из неисправного душа.
Из воды показываются сначала плечи, а затем человек разом выпрямляется и оказывается очень высоким, долготелым голым мужчиной, скрытым водой только чуть выше колен. Идет к берегу широкими шагами, серое море закручивается вокруг его ног маленькими бурунчиками. Элька оценивающе поднимает взгляд повыше: ого. И не скажешь, что купался в ледяной, бррр, воде.
На берегу мужчина подходит к синему пакету, садится на корточки, достает большое полотенце (точно такое же, как у них в ванной) и, выпрямившись, начинает растираться наискосок. Рельефные мускулы, ни грамма лишнего веса, даже, пожалуй, слишком худощавый — как раз в Элькином вкусе. Он разворачивается так, что члена уже не видно, а жаль. Потом наклоняется, вынимает из пакета и встряхивает странное одеяние, этакую этническую серую хламиду. Только теперь Элька его и узнает: ряженый, ролевик.
— Не хотите ли искупаться, высокородная леди?
Она вздрагивает. Вот черт, наверное, он с самого начала ее заметил.
— Вода великолепная, как для этого времени года. Градусов восемнадцать.
Набросив хламиду, не доходящую ему до колен, он сразу становится долговязым, тонконогим и смешным. Особенно когда начинает, прыгая на одной ноге, влезать в узкие и разноцветные красно-синие штаны.
— Сколько-сколько?
Поверх серой хламиды он надевает то ли рубаху, то ли куртку с широким, тоже красно-синим воротником. Подбирает с гальки мокрое полотенце, кидает в пакет и протопав по гальке, вспрыгивает на набережную, придержавшись за сломанный парапет. Выпрямляется и подмигивает:
— Понимаю. Ну, давайте тогда просто пройдемся по парку. Я Тим Среброголосый, менестрель.
Чего?… а, ну да. Она ступает ему навстречу:
— Элла.
— Музыкальное имя. Я непременно сложу о вас балладу…
Она не достает ему до плеча и никак не может попасть в такт слишком широких шагов. Они идут вдоль моря по голым растрескавшимся плитам, дождь припускает сильнее, укрыться здесь негде, да еще и приходится все время запрокидывать голову — но ему, Тиму, все равно. Он вообще, кажется, из тех, кого мало что волнует в этой жизни. У него есть какая-то своя, другая, придуманная; Элька никогда в упор не понимала подобных вещей, ну да у каждого свои тараканы. Зато с ним легко. Легко и весело, как будто ничего особенного не произошло и не происходит.
Они болтают обо всем на свете. Вычурные старомодные понты постепенно пропадают из его речи, и становится совсем здорово, как будто они знакомы сто лет. Эльке нравятся такие парни. Гоша когда-то раньше тоже был такой (ну да, они же оба музыканты, оно у них, наверное, в крови); но ту прежнюю необязательную легкость жизни будто выдернули из него вместе с хребтом — после того, что случилось. Остался тяжелый, мрачный пофигизм, а это далеко не одно и то же.
И черт с ним.
Набережная кончается. Бесформенным нагромождением бетонных плит и ржавой решеткой, перекрученной проволокой и гнутой арматурой, зависшей над морем растопыренными прутьями, похожими на спицы поломанного зонтика. Элька подходит к решетке вплотную и заглядывает сквозь нее, приподнявшись на цыпочки. Там, дальше — точно такая же набережная. Только уже без волнорезов и почти без остатков парапета.
Тим заглядывает тоже, присвистывает, разворачивается:
— Ну что, я предлагаю назад по парку. Тут метров за десять лестница была наверх. Ага?
Элька окидывает с ног до головы его высоченную фигуру:
— А ты бы мог перелезть? Туда?
Он пожимает плечами.
— Ну. А что там делать?
— Посмотреть.
— Да мне и отсюда все видно. Хочешь, и тебе покажу?
Она не успевает ничего ответить, как вдруг взмывает в воздух — высоко, будто на экстремальном аттракционе, подхваченная за талию в кольцо длинных и сильных музыкальных пальцев, и взмахивает руками для равновесия, и тамошний, внешний горизонт раскрывается перед ней во всю необозримую ширь, — и раз увидев такое, уже нельзя никогда-никогда поверить, будто выживший мир умещается в тесных границах пансионата. Это все неправда, выход существует, и дело за малым: мужчиной, который сумеет его отыскать.
— Тим!!!
Элька мгновенно, как на скоростном лифте, оказывается на земле. Оборачивается и видит, как по набережной бежит, тяжело топая и покачиваясь, коренастая барышня в коротенькой холщовой хламиде, обшитой мокрым мехом.
Менестрель вздыхает и говорит с усталой улыбкой:
— Рысь.
— Не вижу, почему бы высокородным…
— Пес, тебе, кажется, хватит… ай!!! Пусти! Ну Тим, скажи ему!
Автобус тряхнуло, и Пес повалился на Контессу, она завизжала и чуть было не выпала в проход, Тим едва успел перехватить сзади ее предплечье, мягкое и пухлое под шершавым бархатом. Сразу же почувствовал на локте пальцы Белоры: так берутся невзначай за рукоять меча, чтобы продемонстрировать расстановку сил. Тим выпрямился, и она тут же прильнула головой к его плечу, заерзала, будто устраиваясь поудобнее на ночлег. Тим зевнул тоже. Они тряслись в этом дребезжащем, провонявшем соляркой автобусе с пяти утра, и уже и вправду клонило в сон.
— Долго еще? — спросила впереди Контесса.
— Часа два, — отозвался Тим. — Ну, два с половиной.
— Абзац, — простонала Белора. — Только я не понимаю, какого мы вообще?…
— Бабло, — рассудительно изрек Пес.
Взвесил в руке гравированную баклагу с гербом, жестом предложил окружающим и, не дождавшись взаимности, присосался сам, запрокинув голову; прыгнул кадык на низко заросшей небритой шее. Свободной рукой прижал Контессу, и она звучно многосмысленно вздохнула.
— Я только не понимаю, — передыхнув, заговорил он. — Чё мы там будем делать, как отрабатывать? Игрушки же не предвидится, нес па?
— Тебе сто раз объясняли, — сказала Контесса. — Приезжаем, становимся шатром. Раз в день даем боевку, в остальное время просто пускаем народ по билетам пофоткаться.
— А в конце недели бал, — напомнила Белора.
— То есть, тупо как паршивые реконструкторы?
Тим выпрямился. Эту программу Пес уже откатал по полной в клубе, и тогда пришлось выводить его на воздух общими усилиями нескольких высокородных рыцарей. А теперь, похоже, начиналось по-новой. Почему он такой идиот? И зачем, раз он такой идиот, приспичило брать его с собой?…
Между прочим, тут же, на нескольких задних рядах автобуса, ехал какой-то реконструкторский клуб, с десяток парней и пару девчонок, еще в цивильном, однако легко выкупаемых по зачехленным пикам и алебардам, сгруженным, как связка удочек, в углу. Пес, естественно, об этом знал. И нарывался сознательно.
— Какая тебе разница? — Тим примирительно и цепко положил руку ему на плечо. — Это фестиваль чисто на публику, для цивилов. А им, как ты знаешь, один черт.
Он все сильнее сжимал пальцы и пристально смотрел в Песий висок, где слиплись от пота редеющие седоватые волосы: чтобы понял. В то же время и сам ощущая то ли боковым зрением, то ли тоже виском, то ли затылком другой, неотводимый, прямой и светлый, как луч, невозможный взгляд. Он держался там всю дорогу, не потухая, не опускаясь: еще немного, и задымится, прожжется дырка, будто в дощечке под лупой на солнце. Рыська, Рыська… ну что ж ты такая, чудо мое, глупый звереныш, несчастье?