Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 107)

«Я готов. Химик».

«Привет! Слышала, ты взял в секретари молоденького мальчика. Я правильно поняла? Ну-ну. Целую. Лика».

А у этой откуда адрес? И такие сведения, если уж на то пошло?

Виктор сгреб распечатки неопрятной кипой, сдвинул на край стола. Н-да, Оля их хотя бы предварительно сортировала. Ладно. Как-нибудь переживешь до понедельника.

Из всей почты по-настоящему беспокоило приглашение от «Термоядера». Слишком серьезная и абсолютно закрытая структура, они всегда неохотно шли на контакт с кем бы то ни было. Ты и сам до последнего старался не пересекаться с ними, оставаться вне поля их зрения так долго, как это было возможно. «Некоторым образом затрагивающего сферу Ваших интересов». Выходит, всё. Данная сфера привлекла их внимание, они ее прощупали и сделали для себя выводы. Очень хотелось бы знать, какие.

На презентации и узнаешь, более или менее. Других вариантов все равно нет: Валевскому термоядеры не по зубам, он вообще мальчишка против их службы безопасности, которая сделала бы честь любой сверхдержаве. Да и ты, как бы ни хотелось сохранить уверенность и кураж, чувствуешь себя не в своей тарелке даже против этого рафинированного Макса Зильбера, отнюдь не первого лица в их темной и опасной конторе. Здесь, наедине, лучше себе в этом признаться. Чем жестче и честнее ты будешь сейчас, тем убедительнее должно получиться в решающий момент. Назрело — значит, назрело. Поговорим.

Поехали дальше. Поморщившись, Виктор набрал мобильный жены.

Инна отозвалась мгновенно, словно держала палец на клавише «ответить»:

— Да.

— Здравствуй.

— Я не буду платить. Там совершенно нереальные суммы. Есть хорошие клиники на порядок дешевле, и я не понимаю, почему…

Вздохнул:

— Инка, это в последний раз. Обещаю. Как там Сережка?

— На Сережку тебе плевать. Я сказала, нет. С меня хватит. Ты сумасшедший, Витька, и не вижу ни одной причины, чтобы это терпеть.

— У тебя сорок процентов.

— Помню. Я была дура, когда позволила втянуть себя в твой прожект. Но если мы в доле, это еще не значит, что я должна оплачивать все твои счета и содержать…

— Инна!

— Только не дави на слезу, хорошо? Про смертельно больного ребенка и мою совесть я уже слышала. Живи по средствам. Если не хочешь, чтобы я дала по этому поводу интервью на третьем. Всё.

Отключилась; Виктор повертел в пальцах мобилку и бросил на стол, поверх груды распечаток. Вечером придется снова звонить, и выслушивать, и молчать, и утираться, и держать себя в руках, и уговаривать, задабривать, обещать… мерзость. Разумеется, она заплатит за Алю, равно как и по прочим счетам, вряд ли оно будет стоить тебе больше еще одного звонка. Твоя зависимость от нее — не более чем фантом, фикция, очевидная для обоих, а подобные демарши с Инкиной стороны — всего лишь ритуальные движения, лишенные опасности и смысла. Именно поэтому проект инвестирует она, повязанная и несколькими удачными пунктами брачного контракта, и целой сетью сложных близкородственных взаимообязательств, — а не кто-либо другой, представлявший бы реальную угрозу твоей свободе. Редкий случай уникального предложения, которое трудно адекватно заменить, а потому и удержать в рамках. Приходится терпеть.

А ведь вы были с ней счастливы. Года три после смерти Оксаны уж точно. Вот и попробуй теперь припомнить настолько, чтобы поверить. Даже рождение вашего общего сына — абстракция за стерильными дверями дорогой клиники. Потом дорогие ясли, дорогой детсад, теперь вот закрытая дорогая гимназия. Тебе не то чтобы на него плевать — ты просто совершенно его не знаешь и не помнишь. Из прошлой семейной жизни вспоминается только сплошная скука и пошлость: вечер, попсовый шансончик по радио, кошачий бок, зеленый диван. Не исключено, что она до сих пор его не выкинула: Инка всегда была сентиментальна и, прямо скажем, прижимиста. И Алю она с самого начала не могла терпеть. Стерва. Как всегда, рассчитала и момент, и точку приложения для наиболее острого болевого эффекта. Однако же отслеживает зачем-то, для чего-то смотрит все твои дурацкие эфиры…

— Виктор Алексеевич, — возникла на селекторе секретарша из приемной, — к вам посетитель. Александр Гутников.

— Я его не жду.

— Я ему сказала. Но он все равно прорывается.

Она еще договаривала, а Гутников уже прорвался. Взъерошенные, липкие на висках волосы, галстук набок — как если бы и в самом деле грудью шел на прорыв, сражаясь с охраной на всех входах; кстати, не мешало бы выяснить, какого черта его пропустили. Тяжело дыша, навалился щуплой массой на стол:

— Я все знаю.

— Саша, — мягко сказал Виктор, — мы с вами не договаривались о встрече. Я сейчас уезжаю. Приходите в понедельник к восьми пятнадцати.

— Не держите меня за идиота!!!

А не послать ли его подальше и навсегда, подумал Виктор. Списать как отработанный и морально устаревший элемент, нелепый в реалиях твоей обновленной жизни. Этап чистых идей и мгновенных озарений давно пройден, сейчас важно отслеживать запущенный процесс, держать руку на пульсе, поймать решающий момент и отреагировать мгновенно и точно — и очень некстати, если внимание отвлекают такие вот малоадекватные личности. Просто послать, не вдаваясь в подробности. Прямо сейчас.

Гутников сел. Без приглашения, резко отодвинув кресло на метр от стола, и обычная его дерзость казалась на порядок более жалкой, чем всегда. Он вроде бы писал о какой-то новой идее. Мало ли.

— У меня шесть минут. Рассказывайте.

Креативщик сглотнул. Потом сглотнул еще раз. Даже не пауза — обычный нервный затык, торможение по всем каналам. Н-да, шесть минут — это ты напрасно.

— Виктор Алексеевич, — наконец забормотал он, — зачем вы взяли этого студента? Вы не знаете, что такое это новое поколение, родившееся в двадцатые. Они же тупые прагматики, целиком, до мозга костей! Все их чаяния направлены только на банальную сиюминутную выгоду — потому что масса комплексов, голодное детство, полная девальвация всех иных ценностей! Тип, совершенно несовместимый с творчеством, мыслью, продуцированием идей!! Именно такие погубят страну, погубят мир. А начнут, — его голос истерически взлетел, — начнут с вас!!!

А, ну все понятно. Виктор вздохнул; как ни странно, с некоторым облегчением. Всего лишь топим потенциальных конкурентов. С переменным успехом.

— Саша, я плачу вам не за обсуждение моей кадровой политики. Изложите вашу идею. И вкратце, осталось совсем мало времени.

— Это не идея, — проговорил Гутников негромко и глухо. — Это предостережение.

— То есть вы уже высказались.

— Нет!

— Всего хорошего.

Виктор поднялся из-за стола, слишком нарочито, тьфу, посмотрев на часы. Но откуда, черт возьми, всем обо всем известно?! Раньше, чем он вообще начал у тебя работать. Разумеется, никто не брал с мальчика подписки о неразглашении, но чтобы информация распространялась так стремительно и гулко, словно звук по воде, достигнув, правда явно в искаженном варианте, даже почти асоциального Гутникова… нет, неправильно. Странно, с трудом объяснимо, да и нет времени искать пояснений.

— Вы собираетесь вечером на Министерские дачи?

Прозвучало так неожиданно, что Виктор застопорился в неудобной точке между столом и креслом. Гутников тоже встал; на его лицо, прямо на глаза, падала влажная прядь, и он не убирал ее. Да нет, что за наваждение: о том, что ты по пятничным вечерам, как и весь политический бомонд, наезжаешь в Министерки, знает каждый, кто связан с тобой хоть какими-то отношениями или просто читает светские порталы. Ничего сверхсекретного и сверхъестественного. Но причем тут…

— Не ездите, — жестко бросил гений.

Откинул волосы, развернулся и зашагал прочь оскорбленно и гордо.

Посреди ледового поля, расписанного белыми усами коньковых следов, крутила пируэты Анциферова, узкая и гибкая в облитом костюме цвета стали. Похоже, когда-то она занималась фигурным катанием. Остальные приглашенные, большинство из которых Виктор не знал, явно чувствовали себя на коньках менее уверенно и кучковались поближе к краям катка, придерживаясь за фуршетные столы, а кое-кто обреченно сидел на скамейках у кромки. Надо льдом реяли гроздья воздушных шаров, сгруппированных в эмблему «Термоядера», добрую и детскую, скалящуюся десятком желтых смайликов.

— Вам помочь? — ослепительно улыбнулась официанточка на коньках.

— Спасибо, я сам.

Затянул шнуровку, встал со скамьи и попробовал коньком тающую по периметру кромку льда. Лед у термоядеров был так себе, не в пример хуже, чем на твоем собственном катке. Единственное, что тебе никогда не приходило в голову проводить там какие-либо презентации, съезды или брифинги. Недостаток креатива, позор Сашке Гутникову.

Заскользил вдоль столов широким конькобежным шагом, отмечая глазами и приветственным жестом одинокие знакомые лица. Все крупные акционеры «Ворлд Ойла», да. Директора нескольких мировых энергетических концернов. Группа одинаковых и мелких, как горошины, азиатов, наверняка какие-нибудь альтернативщики из области высоких технологий. Вообще многовато иностранцев, да еще и первых лиц, для презентации в таком, по меркам «Термоядера», захолустье. Никакой отечественной прессы, да и вообще никакой. Похоже, мероприятие действительно рабочее и статусное.

На катке.

Толстый дядька, абсолютно незнакомый (булавка в его галстуке, прикинул на глаз Виктор, стоила, как гектар земли на Южном берегу) набрал себе полную тарелку, взял бокал красного, неловко оттолкнулся от стола — и полетел навзничь, рассыпая на лед балык, икру и оливки, веером роняя кровавые капли из чудом уцелевшего хрусталя. Подшустрили две девочки на коньках, одна быстренько уничтожила следы разрушения, вторая поднесла другой бокал и точно такой же набор закуски. Но поднимался дядька сам, без посторонней помощи. Сначала встал на карачки, пачкая колени дорогих брюк ледяным крошевом, потом на корточки, затем с трудом оторвал пальцы ото льда и, наконец, выпрямился, балансируя и пошатываясь.